Зеркальное «Я» включает в себя все представления обо мне со стороны других, все условно «мои» идентичности, роли и статусы, которыми меня наделяют другие, все их воображаемые сценарии моей личности. Зеркальное «Я» – это ответ на вызов Другого, осуществляющееся под непрерывным наблюдением Другого. Такое «Я» зависит только от социального окружения: символический интеракционизм исключает эссенциалистские характеристики бытия самости. Сконструированная идентичность на самом деле является не проявлением самости, аутентичности, индивидуальности, как декларирует этика прав и свобод, а внешней припиской со стороны Другого. Инкультурация и социализация становятся главными событиями в жизни человека-зеркала, врожденное, сущностное, бытийное начало в нём стигматизируется как форма тоталитаризма. Освобождение субъекта от тисков модерной структуры в постмодерне приводит к его выпадению из бытия и вхождению в формат существования, освященного только темпоральностью: временного, сиюминутного, динамичного и – пустого. Личность предстает как результат принятия на себя роли от своего партнера по театру жизни (play stage), испытывая беспокойство от вытесненной и забытой самости, которая ощущается как трение, нехватка, нечто лишнее, избыточное и беспокойное. Зеркальное «Я» отражает бурное время, но больше не принадлежит вечности, воплощает динамичную процессуальность, но не относится уже к собственной коренной сущности, пребывает в оптическом опыте, но лишается вовлеченности в онтологическую причастность: так создаются художники как носители трендов социума, так таланты искажаются в угоду однодневным интересам политикума, так из человека извлекается Бог.
Актеры в символическом взаимодействии меняются ролями. Один и тот же человек, любимый и ненавидимый многими, аккумулирует в индивидуальном сознании всех репрезентантов, разрываясь между ними и пытаясь согласовать их нарративы в некий баланс-спайку. Символический капитал то дает трещину, то снова сшивается, порождая новые связующие смыслы: как согласовать противоположные мнения о себе, человеку подсказывают его фантазмы, почерпнутые из идеологии. Например, может ли политик быть одновременно патриотом и либералом? Да, если создать «национал-демократическую» партию, где этническое и космополитическое будут софистически дополнять друг друга. Может ли женщина одновременно быть красивой и уродливой? Да, если создать иллюзию полигамии и соединить мнения о себе разных типов мужчин, одинаково значимых для ее самооценки. Появляются всё новые и новые маневры в ризоме размножающихся значений.
Примечательно, что в условиях тотальной символической интеракции люди вступают в конфликт друг с другом по закону взаимной компенсационной ненависти: не от своего имени, а от имени приписанных им воображаемых идентичностей, восполняющих внутренние пустоты. Спорят непроницаемые, гладко сшитые, роли: «мужа» и «жены», «левого» и «правого», «красного» и «белого», «западника» и «славянофила», «либерала» и «консерватора» и так далее. Эту пестроту использует глобальный рынок для своего воспроизводства в условиях мультикультурализма, регламентируя и фрагментируя человечество по статусам, ролям, баннерам, сценариям. Разделяя, властвуй. Теорема Томаса гласит, что любая воображаемая ситуация – реальна для интепретанта, если она имеет для него реальные последствия в действительности. Интерпретация полностью определяет бытие, репрезентация определяет референцию. Дискурс рождает событие. Знак производит значение. Семиозис – непрерывное производство означающих во времени – становится тотальным, вытесняя личное пространство самости на периферию.
