Прокси – фигура Другого, которому мы приносим удовольствия не ради него самого, а ради его партнера, – начинает осознавать, что его любят не за него самого, не за его реальные достоинства или недостатки, а за его посреднические качества приближения к любимому. Тот, кого действительно любят, также может осознавать, что его любят за воображаемые достоинства, а не за травматическую действительность его самости. Украинские аборигены начинают разочаровываться в западной метрополии в рамках постколониальной политики, потому что их «любят» исключительно как ресурс, то есть, используют. Представители Европы, которых якобы «любят», начинают разочаровываться в украинской колонии и ее жителях, потому что их расценивают исключительно как подателей безвизового режима и благ консюмеризма, оружия и капитала. Общая драматическая историческая память оказывается вымыслом, как и всё остальное в иллюзиях дипломатической любви. В объекте желания любят то, что соответствует воображаемым сценариям любящего, а не то, что есть на самом деле. Любимый сначала может противиться приписыванию ложных качеств, потому что хочет, чтобы его любили настоящего, такого, «как он есть», но затем смиряется с ситуацией, принимая внешние символические приписки в рамках механизмов действия отчуждения, объективации, отстранения от своей сущности. Он перестает заботиться о своих личных качествах, передавая их Другому посредством интерактивности и интерпассивности. Постепенно он превращается в объект-вещь – пассивный предмет наслаждения Другого, – принимая от него маркеры и пристежки. Так работает машина желаний, включая человека в зависимость от внешних объектных сил, в роли которых выступает он сам, отчужденный и объективированный.
Нашу любовь может вызывать объект, который напоминает нам источник первичных наслаждений и первичных травм: невеста может быть похожа на мать, жених – на отца. Декарт вспоминал, что первая любовь к косоглазой девочке затем вызывала в нем симпатию к людям именно с таким дефектом зрения. Татьяна Ларина, героиня Пушкина, полюбила Онегина, потому что он напоминал ей героев ее любовных романов. Героиня Льва Толстого Соня из «Войны и мира» просит Бориса поцеловать не её, а куклу: предмет ее первичного наслаждения, качества которой она переносит на своего избранника. Мы не абсолютизируем роль детства, как Фрейд, считая его основополагающим в хитросплетении человеческих любовных иллюзий, но и игнорировать детство никак нельзя, учитывая стадию зеркала Лакана и первый взгляд ребенка на своего идеального двойника в Зазеркалье.
Возникает вопрос: способен ли человек любить кого-то за него самого? Любим ли мы Бога за Него Самого, не имея Его аналогов в видимом мире иерофаний сакрального, или точно так же переносим на него свои качества ума, силы, доброты, мужества? Людвиг Фейербах назвал это отчуждением, акцентируя внимание на человеческих источниках религиозного чувства[145]. Сторонники платоновского канона философской мысли Б. Спиноза и М. Хайдеггер утверждали, что любовь к Господу исключает двойники, ибо Бог есть самодостаточная причина сущего и Самого Себя, Абсолют – ни с кем не схож. Но разве мы не пишем иконы, воплощая божественное в образе и подобии человека, и разве не против этого были направлены все иконоборческие ереси в Византии? Впрочем, в подлинной христианской морали истина звучит так: мы любим Бога не потому, что он похож на нас, мы Его любим просто так, но мы любим человека, потому что он похож на Бога, богоподобен, потому что в каждом человеке – искра Божья. Вот почему фигура Ближнего как воплощения божественного начала так важна: она приучает нас к настоящей любви.
