Поднявшись на ноги в полуприседе и все равно царапая гофрированную жестяную крышу землянки котелком, долговязый викторианский беспризорник предстал в свете свечи странной, фантастической фигурой, в своем пальто от Армии спасения, болтавшемся у белых мосластых коленей. Он присел на корточки, напомнив паука-прыгуна, и начал скатывать с одного конца плесневеющий лоскут половика. Когда-то на нем был узор – что-то с ромбами двух оттенков коричневого, – но во мраке и гнили рулона, который толкал Реджи Котелок, остались лишь слухи о рисунке. Пока он занимался делом, Филлис заметила, что Майкл Уоррен и остальные члены банды постепенно отползают от нее по твердому черному карнизу, на котором они примостились. Не сразу осознав, что их отпугнул аромат кроличьих шкур в замкнутом пространстве, она пренебрежительно вскинула голову и забросила конец мехового украшения через плечо, словно актриса в манто. Ничего, потерпят минуту-другую. Скоро все будут там, где вообще ничем не пахнет.
Обрезок ковра теперь стал волглой сигарой в стороне закругленной ямы, обнажив рассохшееся красное дерево старой двери гардероба, вдавленной в почву и ранее скрытой цвелым половиком.
– Подсоби, Джон, – это сказал Реджи, запуская грязные ногти в рыхлую землю у одного конца вкопанной двери, нашаривая, где бы ухватиться. Красавчик Джон поднялся, как мог, под низким потолком, а потом встал на колено с другой стороны обшарканного дощатого прямоугольника, сунув пальцы в щель между дверью и почвой, как Реджи. На счет три и с одновременным кряхтеньем Джон и Реджи Котелок с усилием сковырнули и откинули дверь набок.
Словно кто-то включил телевизор в темной комнате. В тесную землянку хлынул поток перламутрово-серого цвета, проливаясь рассеивающимся лучом с четкими краями через неровную дыру, скрытую под дверью платяного шкафа, скрытой, в свою очередь, под отсыревшим ковром. Майкл Уоррен охнул с непривычки. Теперь снизу лица всех мертвых детей подсвечивало как будто погребенным звездным светом, и в свече больше не было необходимости. Филлис схватила в щепоть огонек и за свои старания осталась со второй кожей из горячего воска на указательном и большом пальцах. Мертвецки Мертвая Банда и их почетный член в пижаме сползли с усиженных земляных насестов, присев кругом жемчужного огня из отверстия, и безмолвно заглянули вниз.
Бездна, всего метр в ширину, казалась замочной скважиной, через которую можно было подсматривать в сиятельное королевство фейри под землей – подробный ландшафт, таящийся под ныне откинутой крышкой волшебной музыкальной шкатулки. Цвета внутри не было. Все казалось черным или белым – или одного из десятков нейтральных оттенков между ними.
Они смотрели сверху на серебристый пятачок пустыря с кочками глинистой почвы, из которой росли живые монохромные лютики и кипрей. Между россыпью влажно-серых кирпичей проталкивала свои стебли жестяная трава, а дождевая вода, собравшаяся в перевернутом колесном колпаке, отражала только полосы зыбкой дымной тени и свинцовые облака. Как будто какой-то неумеха случайно щелкнул затвором камеры, пока объектив был направлен на землю под ногами, и сделал снимок без всякого смысла, зато с удачным освещением и четкой детальностью. По фотографии мира под их взглядами, хоть та и была трехмерная, даже пролегали вдоль и поперек белые сгибы, словно на свадебной карточке, сунутой в забитый ящик комода, хотя при ближайшем рассмотрении, как знала Филлис, сгибами окажутся траектории призрачных насекомых, что поблекнут прямо на глазах через пару мгновений.
Майкл Уоррен поднял взгляд от ландшафта на выгоревшей платине, и, когда вопросительно уставился на Филлис, его подбородок залило снизу фотоальбомное свечение. Он переводил глаза с нее на немое кино за дырой в форме кляксы и обратно.
– Что это?
Филлис Пейнтер уложила на тощих плечах свой кровавый патронташ из кроличьих шкурок поудобнее и, отвечая, не могла не ухмыльнуться с самодовольством. Что, найдется на всех небесах компашка шустрых мартышек с таким же хитрым лазом, как у Мертвецки Мертвой Банды?
– Это призрачная стежка.
Внизу из угла открывшейся мизансцены серый ветерок принес пустую заляпанную жиром обертку из-под чипсов. Словно из-за передержки, на дальнем конце зернистое и ностальгическое изображение пустыря растворялось в ослепительно-белом цвете. Один за другим мальчишки и девчонки спустились в зебровую и далматинскую рябь призрачной стежки, в выцветший дагеротип вспомненного мира – мезонина смерти.
Прямо в кроличью нору и за дверь платяного шкафа: Майклу казалось, что это правильный и зарекомендовавший себя путь в другой мир, – только, хоть оживи, не понимал, почему ему так казалось. Наверно, вспомнилось что-то похожее из старой сказки, которую ему когда-то читали, или он уже начинал привыкать к порядку вещей в этом новом необычном месте, где он затерялся.
