Наконец она достигла ровно того уровня погружения, к какому стремилась, оставив порядочную брешь в ткани туннеля, открывавшую ограниченный вид на какую-то темную комнату, с потолком низким, словно предназначенным для гномов. С ликующим и торжествующим смешком Филлис вскарабкалась через отверстие, спустя мгновения возникнув над гранью временно ́й дыры и улыбаясь им сверху. Она окликнула Майкла, протянула руку и сказала, чтобы он поднимался следующим. Малыш послушно заскочил на сцепленные руки Джона и позволил Филлис грубо втащить его через пробоину каменного потолка в сумрачную палату.
Он обнаружил себя не в погребе с деревянным потолком всего в метре над темечком, как уже ожидал, но всего лишь под столом. Присев на корточки с Филлис у отверстия и помогая дальше подтянуться сперва Марджори, а потом Биллу, Майкл успел заметить, что под ближайшей стороной стола видны ноги сидящего человека. Он устроился на статном деревянном стуле, а самой выдающейся видимой его чертой была пара высоких мягких сапог с тусклыми железными пряжками над самыми щиколотками и кожаным языком, поднимающимся до самых колен. Человек, очевидно, был живым, ведь, когда он двинул ногой, за ней не осталось следов, а следовательно, он не мог их слышать. И все же Майкл старался не шуметь, когда Реджи, а затем Джона подняли во временной люк, после чего вся банда выползла, как выводок медвежат, между ножками стола в большую и тихую комнату с длинными косыми лучами вечернего света, падающими через окно со свинцовым перекрестным переплетом.
Встав в углу высоких апартаментов возле призрачных товарищей, Майкл взглянул через полированный дубовый стол на верхнюю половину мужчины, высокие ботфорты которого он уже видел, сидевшего за противоположным концом и что-то выводящего пером в дневнике или гроссбухе.
Темные волосы, жидкие и маслянистые, спадали до пыльного воротника старомодного кителя, а на склоненной голове человека, согбенного над письменами, виднелась плохо скрытая плешка. Было трудно судить о его росте, пока он сидел, но он не казался высоким сверх меры. Несмотря на это, широкая грудь и плечи производили впечатление крепости и основательности. С серой кожей в изможденном освещении призрачной стежки мужчина казался свинцовым солдатиком для игр великанов.
Дойдя до красной строки после длинного абзаца, мужчина откинулся на стуле, чтобы перечитать написанное, так что призрачные дети смогли лучше разглядеть лицо. Майклу угрюмое выражение казалось почти что разбойничьим, хотя осанка предполагала высокий ранг и значимость. Черты напоминали толсто нарезанный бекон – широкие, мясистые и почти что обладающие природной красотой, если бы не равнодушные серые глаза, похожие на мушкетные пули, которые господствовали на лице и не моргая бежали по странице убористого, но витиеватого почерка, вышедшего из-под его руки. Ямку между нижней губой и подбородком украшала толстая бородавка, а ее куда меньшая товарка примостилась над самой правой бровью. Вокруг человека стояло щекочущее нервы затишье – Майкл представлял, что оно напоминает затишье бомбы сразу после того, как прекращается тиканье.
Филлис сбоку от мальчика в тихой комнате легонько подтолкнула его под фантомные ребра. Она казалась чрезвычайно довольной собой.
– Во. Видал? Эт лорд-протектор – вот кто эт блесть. Эт Оливер Кромвель.
Взрывающийся мужик на балконе пронял Джона до печенок. Ему нравилось думать, что его непросто вывести из равновесия, но двуногому огненному шару это удалось, тут не поспоришь.
Начать с того, что Джон ни разу не видел, как выглядит взрывающийся человек – не в таких застывших подробностях и не снаружи. Когда этот жребий выпал самому Джону во Франции, он еще добрых несколько минут не понимал, что случилось. Просто решил, что враг промазал, и помчал по дороге с остальными парнями. Заметил, что бомбежка притихла и что все вокруг заплыло черным и белым, но просто решил, что от взрыва вышли из строя глаза и уши. Только когда он осознал, что оставляет за собой картинки в отличие от странно оглохших к зовам сослуживцев, Джон начал постигать, что случилось.
Стоило осознать свои обстоятельства, как он поддался ужасу, но это вполне нормально: это кровавая смерть. Так что встреча с малым на пролетах у Стройки, с его натужной улыбкой и испаряющимися слезами на щеках, в смертельном ореоле, застывшем в отвратительной секунде на целую вечность, потом что так он нравился себе больше всего… Джон никак не мог отойти. Когда Билл рассказал, что живые бомбы идут на это ради религии – так сказать, в священной войне, – Джон вообще перестал что-либо понимать.
При жизни Джон был христианином. Так себе христианином, конечно: не таким серьезным, как старший брат, но все же серьезнее сестры, мамки и остальных братьев. Он ходил по воскресеньям в церковь на улице Колледжа, где состоял в Бригаде мальчиков. Там Джон молился, распевал псалмы, учился маршировать в строю и привык не видеть в этой комбинации ничего странного. Вперед, Христово воинство, и все такое прочее.
