– Мне очень нравится. Нравится лазить в разные дни, и вы все хорошие, особенно Филлис. Но я скучаю по мамке и папке, и бабуле, и сестричке, и хочу скорее к ним вернуться.
Джон кивнул:
– Ну, это можно понять. У тебя наверняка хорошая семья, если судить по папе. Но ты не забывай, что все твои приключения с нами не занимают никакого времени. В мире живых ты блесть мертв всего несколько минут, если верить тому, что говорят. Если так посмотреть, не успеешь ты и глазом моргнуть, как будешь с родителями, а все это забудется, как и не блесть. Я бы на твоем месте наслаждался, пока мог. А кроме того, мне твоя семья – не чужие люди, и я уже начинаю к тебе привыкать.
Майкл задумался, сузив глаза и посмотрев на старшего мальчика.
– Это потому, что ты знал моего папу и играл с ним?
Джон усмехнулся, протянув четыре-пять левых рук, чтобы встрепать волосы Майкла.
– Да, что-то в этом роде. При жизни я знал всю семью твоего папы. Как там старая Мэй, его мамка? Все еще наводит ужас? И как твоя тетка Лу?
Он сам не понимал, зачем до сих пор скрывает всю правду от Майкла, хотя не в натуре Джона было секретничать. Он еще сомневался, когда впервые услышал фамилию Майкла, та ли эта семья Уорренов, что он знал, и в то время что-то говорить не было смысла – вдруг Джон ошибся. Затем, когда все подтвердилось, он продолжал наслаждаться своим тайным знанием, тем, что не было известно даже Филлис – хотя и это не вся причина, если быть до конца честным. Главным образом он не хотел отягощать Майкла истиной о том, кто такой Джон, и их истинной связи. Не хотел, чтобы мальчик или кто угодно из этой семьи услышал из первых уст о том, как Джон погиб во Франции, как ему было страшно, как он набирался духу дезертировать, когда они попали под обстрел на том проселке. Вот настоящая причина, почему он столько лет после смерти обитал в заброшенной башне, а не отправился прямиком в Душу. У него была нечистая совесть, как и у Мика Мэлоуна, Мэри Джейн или любых других местных неприкаянных, потому что и Джон, и Бог знали: в сути своей Джон – трус. Лучше не ворошить прошлое. Лучше поддерживать невинную ложь, и пусть стоящий рядом в задумчивости малыш остается в блаженном неведении о том, каким может быть мир и каково в нем приходится маленьким мальчикам из хороших рабочих семей. Майкл все еще взвешивал вопросы Джона, прежде чем предложить ответы:
– Ну, бабка мне нравится, но иногда она очень страшная, и мне снятся сны, где она за мной гоняется. Тетя Лу – как смешная сова, и она смеялась, когда брала меня на руки, а я чувствовал, как по ней пробегает смех. И бабка тоже добрая. Если мы приходим к ней в гости, она дает нам с Альмой по яблочку и конфетке из банки на серванте.
В лунных просторах над головой Джон различал серую комету с хвостом блекнущих фотографий, – скорее всего, Филлис, – которая гнала триумвират таких же оперенных картинками духов обратно к земле. Казалось, будто призрачные дети обводят на небе рисунки по точкам-звездам. Он улыбнулся Майклу:
– Нет, она же не плохая, твоя Мэй. Знаю, блесть такое, что она нагоняет страх божий, но это от тяжелой жизни с тех самых пор, как она родила в канаве на Ламбет-уок. Ты ее не суди строго.
Четверо других членов Мертвецки Мертвой Банды к этому времени оказались в пределах слышимости. До Джона донеслось, как Филлис отчитывает на спуске Билла.
– …А если гоняешь голубей, Третий Боро все прознает! Ну смотри, неслух, как он превратит тя самого в голубя, а потом спечет из тя голубиный пирог!
Биллу – увлеченному баттерфляем, во время которого из-за остаточных изображений у него из плеч словно росли колеса телеги, – было хоть бы хны. Широкая улыбка так и грозила прорваться и испортить покаянное выражение рыжего озорника. Вскоре Филлис завела троих шалунов на посадку, а затем сама встала на Лошадиной Ярмарке – пепельный одуванчик или, как их всегда звал Джон, «лунное лицо», рассыпающее за собой в ночном небе зонтики изображений.
После того как Филлис устроила короткий показательный суд для троих негодников и озвучила обязательный, на ее взгляд, список обвинений, банда проголосовала, каким маршрутом возвращаться в тысяча девятисотые. После пересчета рук – около пятидесяти, если включать все остаточные изображения, – единогласным решением стал несколько обходной путь через «Таверну Чернаго льва» дальше по дороге. Единственным воздержавшимся на собрании был Майкл Уоррен, который, как полковой символ, все равно не имел права голоса. Джон сочувствовал желанию Майкла просто вернуться домой, но ведь все, что он сказал ранее о скоротечности их похождений относительно мира смертных, куда скоро отправится Майкл, было правдой. Не кривил душой Джон и тогда, когда говорил, что полюбил малыша и не хотел, чтобы тот уже вернулся к жизни и позабыл все произошедшее.
