Последовав предложению Филлис, мертвые беспризорники продублировались к заурядному на вид жилищу как раз вовремя, чтобы успеть за сестрами через входную дверь – нескладную и подпертую кирпичом. Внутри весь первый этаж хибары занимала единственная комната, мрачная и забитая, служившая, очевидно, и залом, и сенями, и кухней, и ванной в одном флаконе. По грубым половикам, раскинутым на холодном кирпичном полу, ползал малыш с грязным носом, пока у открытого очага женщина – слишком старая, чтобы быть мамой младенца, – жарила куски мяса в растаявшем жире, потряхивая круглодонной железной сковородой, которую держала над огнем в одной руке. В то же время второй она мешала деревянной поварешкой в глиняном горшке – как оказалось, взбивала масло. Майкла впечатлило, как старушка успевала делать два дела одновременно. Когда он наблюдал за готовкой своих мамки и бабки в кухне на дороге Святого Андрея, они всегда делили обязанности, так что занимались только одним делом зараз. Остальные члены Мертвецки Мертвой Банды кивали с понимающим видом – все, кроме Билла, бесстыдно пялившегося на голых огненных нимф, которые деловито осматривались в тесной, но славной комнатушке.
– Эт она печет пудинг. Как взобьет масло, опрокинет над мясом, а потом сунет все в печь – вон железная заслонка у очага. Многие говорят, северные засранцы подрезали рецепт своего йоркширского пудинга у нас, но пожалели доложить мяса. Так у нас готовили сытный ужин из всяческих остатков и объедков.
Пока Филлис углублялась в подробности рецепта печеного пудинга и его историю, Майкл наблюдал за обходом двумя сестрами темной, озаренной огнем клети. На удивление очаг их не заинтересовал, а собрались они на ковре на дальней стороне деревянного стола посреди помещения, где ползавший малыш изучал толстого паука-крестовика, наверняка укрывшегося внутри при первом дуновении прохлады в сентябрьском воздухе. Саламандры увлеклись ребенком: присели на корточки, чирикали своими переливающимися, как латунные подвески на ветру, голосами и строили дурацкие улыбчивые рожицы.
Майкл с удивлением обнаружил, что младенец – судя по виду, не старше года, – видел прыскающих смехом и искрами девушек. Взгляд карапуза бегал между ними, следил за движением причесок в виде горящих ульев, колеблющихся на сквозняке из открытой двери. Саламандры подмигивали, хихикали, игрались, прогуливались тонкими пальчиками по краю стола, как ножками, чтобы привлечь внимание ребенка, ползающего по полу. Персты маршировали по куче яблок в деревянной миске на столешнице, пока их хозяйки сюсюкали и лучились улыбками единственному зрителю. Младенчик радостно заболботал, глядя на двух огневласых женщин из-под свисающего края соскользнувшей скатерти, которая выглядела так, будто когда-то служила дамской шалью. Только когда пухлая чумазая ручка ребенка потянулась к бахроме ткани, Майкл понял, что задумали огненные духи. Он сбивчиво выпалил предупреждение для остальных: «Смотрите! Две скостры хотят, чтобы милыш пестроил яблавину!» – но когда те разобрали, что мальчик имел в виду, было уже поздно.
Все пошло одно за другим, как комически сложная машина в мультфильме: ребенок схватился за болтающуюся домотканую скатерть, тем подтянув миску с фруктами к краю стола, а потом и через него. Сама миска пролетела мимо малыша и покатилась по половику, но одно из скачущих яблок угодило испуганному бутузу в глаз, и он тут же заревел. Встревоженная сутулая старушка, которая казалась бабушкой младенца, оторвалась от стряпни, чтобы посмотреть, что случилось, и тут круглодонная сковорода слегка накренилась, плеснув раскаленным жиром на пылающий очаг, отчего содержимое сковороды тут же занялось. Шипящий столб пламени из-за секундной неосмотрительности рванулся вверх и подпалил тряпки, висевшие с кастрюлями и горшками под каминной полкой, и перепуганный и сбитый с толку божий одуванчик начала охаживать их черпаком, сбив опасные пылающие тряпки со стены на кирпичный пол – и, к сожалению, один из пыльных половиков. Через пять секунд все, что могло загореться, уже горело. Женщина в остолбеневшем изумлении на несколько мгновений уставилась на дело своих рук, потом обежала стол, чтобы подхватить завывающего карапуза, и выскочила в двери, оглашая воздух улицы Святой Марии криками «Пожар!».
Сестры захлопали в ладоши от возбуждения, скакали и визжали, пока возгорание распространялось по комнате. Майкл заметил, что только мандариновые языки, лижущие головы Саламандр, имели цвет. Прочие огни, ревевшие в заставленной хибаре и взбиравшиеся, как процессия муравьев, к балкам потолка, были ярко-белыми снаружи, с насыщенными серыми сердцами. Филлис схватила Майкла за опаленный и обесцвеченный воротник ночнушки.
– Айда, побегли отсюда. Не стоит толкаться с ними в горящей двери.
