На взгляд Джона, все это вздор – то, что ему вбивали в голову, пока он распевал «Быть пилигримом» [75] в Бригаде мальчиков и связывал в голове добро с церковью, а церковь – с маршем; послушно ваксил лань-ярд порошком Blanco; подчинялся приказам. Для поколения Джона все это безнадежно перепуталось. Ритуальное чернение холодной латунной пряжки ремня БМ над свечным пламенем перед полировкой само собой перетекало в ощущение христианского долга, которое охватывало, когда приходили призывные бумаги. «Ни жупел и ни черт не ввергнут в бегство. Он знает – обретет он жизнь в наследство». А дальше не успеешь глазом моргнуть, как тебя протыкают пикой под Несби, взрывают дождем гвоздей и света, вышибают дух из плоти артиллерийским снарядом во Франции. И что-то вовсе не жизнь ты обретаешь в наследство. Тебе все это наболтали, просто чтобы ты погиб в чужих военных кампаниях без возражений. Все войны – священные, то есть обычные и кровавые, только их кто-то решил назвать священными, потому что так уж ему выгодно, – какой-нибудь король, какой-нибудь папа римский, какой-нибудь Кромвель, который верил, будто знает, что-де нужно Небесам. На взгляд Джона, если ты участвуешь в убийстве людей, значит, велика вероятность, что ты все-таки не святой. Может быть, в конце концов, та цветная девушка с кошмарным шрамом – самый лучший претендент на звание, как бы странно это ни звучало. Ведь ее единственным оружием была банка из-под сардин.
Впереди Пиковый переулок мягко поднимался от Лошадиной Ярмарки до улицы Марии, а та вела к церкви Доддриджа – их цели. Джон праздно размышлял об улице Марии и том, что здесь произошло, когда Билл как будто прочитал его мысли, громко объявив новую идею для прокрастинации, заскакав с одной ноги на другую в узкой залитой ночью боковой улочке, порождая с каждым прыжком лишние ноги. Что бы он ни задумал, он не находил себе места от восторга:
– Знаю! Знаю! А пошли смотреть пожар! Всего тридцать лет в ту сторону!
Все согласились. Очень глупо побывать на улице Марии в тысяча шестисотых и не посетить Великий пожар.
Филлис начала разрывать полуночный воздух. Сказала, что остановится, как только дойдет до искр.
Когда умираешь, намного чаще видишь голых людей – по крайней мере, в этом с каждой минутой убеждался Майкл. Были голые и полуголые среди толпы на балконах Души – лунатики в трусах, – а еще совсем недавно – маленький Кромвель на Лошадиной Ярмарке. В загробной жизни никто не против, если ты не одет. Этот подход нравился Майклу, который все равно не понимал, из-за чего тут переживать.
Опять же, как раз сейчас Майкл смотрел на двух голых девушек, приплясывающих по унылой сентябрьской улице Марии в середине 1670-х. Таких прекрасных, что это понимал даже трехлетка: они вообще едва ли были настоящими женщинами, а больше выдумкой из кино или журнала, гулявшей вприпрыжку по узкому проулку через густой дым стряпни в ранний час стародавнего утра. Наверное, уловил он, из-за такого и пошел весь сыр-бор по поводу обнажения.
Гарцующие дамы казались ему идеальных форм, хотя одна была пышной, а вторая – худышкой. Ему нравилось то, что висело у них спереди, и что у них нет угловатости, как у взрослых мужчин, – все плавное, как в деревне, в отличие от строгих линий, как в городе. Как обычно, он отстраненно удивился, куда делись их письки, но не сомневался, что с возрастом ему все станет понятным – как и шутки, и узоры мороза.
Конечно, больше всего в двух нимфах поражал цвет их волос: он просто был – даже в бессменном монохроме призрачной стежки. Завитые высоко над головами, словно сильным ветром с запада, полыхающие и играющие на порывах гривы были ярко-оранжевыми на фотоальбомном сером цвете полумира.
Мертвая девочка, которую он уже начинал втайне считать своей возлюбленной, Филлис Пейнтер в гнилых кроличьих брыжах, прокопала туннель с полуночной Лошадиной Ярмарки накануне битвы 1640-х на дневной свет Пикового переулка всего тридцать лет спустя. Майкл с бандой пролезли через отверстие на боковую улицу, где двое мужчин спорили из-за меловых отметок на доске для счета, висящей у двери скобяной лавки, а две пожилые женщины в протертых сарафанах опустошали содержимое потрескавшихся ночных горшков в уже переполненные канавы. Так как призраков поблизости не было, никто не видел детей, добросовестно залатавших дырку, через которую прибыли сюда из трех десятилетий назад.
