Иерусалим полностью

Он возрадовался великому провидению Господнему, когда умирал в маленьком деревенском домике в нескольких милях от окраин Лиссабона. Когда зримо пошатнулось его здоровье, и без того от рождения хрупкое, он с Мерси благодаря пожертвованиям доброго люда с Замкового Холма отправился восстановить силы в Португалию. Эта солнечная страна в 1751 году славилась хорошей погодою и укрепляющим действием природы, но советчики из Нортгемптона, очевидно, не знали, что конец октября здесь традиционно сулил начало ежегодного сезона дождей. Теперь же близился третий час черного утра двадцать шестого числа. Филип прислушивался к ливню, барабанившему по крыше, и понимал, что конец близок. Мерси занедужила сама – жертва климата, и он знал, что жене нельзя ему помогать, хоть ей желалось того всем сердцем. Он благодарил Бога за верную и любимую женщину, которая так обогатила добрую долю из сорока девяти лет, отведенных ему на земле. Он благодарил Бога за свою жизнь, за каждый взлет и падение, за то, что дозволил в значительной степени развить дело диссентеров, вынудив церковь признать своих братьев-нонконформистов, – и все благодаря убогому холму, где стоял скромный общинный дом. Мерси спала рядом. Он слышал дождь и чувствовал веяние ее дыхания на своей щеке. Он закрыл…

Он закрыл глаза. У Майкла сложилось впечатление, что привидения не спят, но он пребывал в похожих заблуждениях и о еде, пока не подали чай и фейри-пирожок. Проваливаясь в розовую дрему, он лениво подумал, что, хотя мертвецам и не нужно питаться или отдыхать, они наверняка потворствовали себе и в том и в другом из одного простого удовольствия. Он все еще слышал голоса остальных на светлой кухне, но они доносились издалека и его не касались. Он почувствовал, как кто-то – наверно, одна из Доддриджей – забирает из его обмякших пальцев чашку с блюдцем, пока он не разлил чай на пол. Пирожок Майкл либо доел, либо уронил, но это его уже не заботило.

Где-то рядом бубнили Билл и Филлис. Билл говорил: «Ну, над собразить какой-нить способ, чтоб он сохранил память, ведь мы ж видали картины». Что это значило? Они говорили о картинах на изразцах, из которых Майкл еще не вынырнул окончательно? Где-то еще Тетси Доддридж уговаривала Утопшую Марджори, чтобы та ей что-то надписала: «Будешь так добра? Это не займет и секунды». Он слышал слабый и ритмичный стук и сперва принял его за собственный пульс, пока не вспомнил, что у него больше нет пульса, и понял, что это тиканье кухонных часов, отсчитывающих мгновения этого мира без времени.

Чуть позже его кто-то поднял – судя по ощущению, один из старших мальчиков, а судя по чистому и сухому запаху – вряд ли Реджи Котелок. Значит, из кухни в короткий коридор и затем в зал его, словно полупустой куль муки, нес у груди и плеча Джон. Майкл слышал, как вокруг топочут и гремят остальные члены банды, и предположил, что все уже почаевничали и собирались уходить. Он не сомневался, что будь рядом его мамка Дорин, она бы его разбудила, чтобы он сказал спасибо семье Доддриджей за гостеприимство и попрощался как следует. Он изо всех сил попытался проснуться и со скрипом раскрыть веки, но они не поддавались, да и к тому же ему было слишком хорошо и удобно в руках Джона. И Майкл со спокойной душой позволил всему ускользнуть в сияющий и розоватый туман.