В качестве примера ей теперь вспомнилось то, что в свое время показалось одним из самых рутинных и малообещающих сценариев. Среди расстелившейся мозаичной картины был этюд в пастельных коричневых и серых тонах – Марджори с матерью на неосвещенной кухне дома на улице Кромвеля. Ее мамка хлопотала над плитой, худосочная и несчастная, с изможденным выражением из-за того, что маленькая дочка то и дело дергала за юбки и канючила. Вглядевшись в момент, парящий вместе с сотоварищами на повисшей перед ней дрожащей завесе, испещренной ползучими картинами, Марджори пережила все заново вплоть до крошечных деталей. Она снова услышала недозапах нутряного сала от студенистого рулета с беконом и луком, который готовила мать, и тут же узнавшийся ритм мятого латунного крана, отбивавшего каплями характерную фразу в старой каменной раковине. Одна из бакелитовых заушин уродливых очков натерла над правым ухом, оставив зудящую розовую опрелость, а ярче всего она пережила каждый порыв, каждую мысль, пришедшие в голову, и каждый слог, сорвавшийся с губ, когда она стояла в сумрачной кухне и без конца изводила бедную мать одними и теми же словами. «Ну можно, мам? Можно собаку? Почему нельзя собаку, мам? Мам, можно? Я буду за ней ухаживать. Мам, можно собаку?»
Не плохо, не хорошо – просто это поступок Марджори. Она несла ответственность. Она несла ответственность за неустанную осаду родителей, пока те наконец не сдались и не купили Индию – собаку, которая уведет Марджори через камыши в зябкую безвоздушную пучину. Осознание было шокирующим, отрезвляющим – и лишь одним из тысячи подобных маленьких откровений, поблескивающих в сверхъестественном коллаже моментов-открыток, отобранных из ее короткой жизни. Она висела в сияющем нигде, созерцая все тайны собственного бытия и обнаруживая, что ответы были очевидны всегда. Марджори не знала, сколько пребывала в этом состоянии – может быть, век, а может быть, всего те несколько последних секунд, когда останавливалось сердце и отключался мозг, – но она до сих пор с абсолютной точностью помнила, как и когда закончилось неувядающее забытье.
Она заметила легкое движение на поверхности выложенных перед ней временных изразцов – побежавшие нити света, сиятельные изъяны, словно расплывающиеся от сердца красочного ассамбляжа до краев, – и через некоторое время поняла, что это рябь. Словно калейдоскоп ее жизни все это время был жидким – спокойным мениском озера, только сейчас потревоженного незримым движением в глубине под сверкающей фантастической гладью.
Тогда-то через плоский расписной экран воспоминаний Марджори и прорвалась гигантская морда Ненской Бабки.
Картинки распались цветной стоячей тиной; влажные сгустки-пузыри аляповатой масляной краски расползлись радужной слизью по стеблям водорослей трупного цвета, реющим по сторонам ужасного резного лика. Скользкие осколки вспомнившейся жизни утонувшей девочки стекли по надвинувшемуся челу, которое выдавалось вперед так агрессивно, что показалось плоским; дерзкие узкие щучьи виски. Розовые и бирюзовые слитки памяти, все еще с текучими и искаженными обрывками знакомых мест и людей, перекатывающимися на студенистых контурах, сбежали каплями с карниза кошмарного лба, пролившись над беспросветными пастями гротов-глазниц или заструившись по угрожающему серпу носа существа. В черных недрах глазных ям виднелся липкий моллюсковый блеск, а под крюком шнобеля размером с саму Марджори открывался и захлопывался жуткий ротик, словно пережевывая грязь или шепча сложное беззвучное проклятие. В торчащих гнилых зубах размером с сундуки настряли дохлые кошки и проржавевшие скелеты велосипедов.
Расколотый «Пересмотр жизни» растаял, стал водянистыми пигментными лентами, уплывающими в густой суп ночной Нен, и Марджори снова была под водой, но уже вне тела. Оно от нее отвалилось – серый грузный сверток, медленно столкнувшийся с илистым дном среди поднимающихся туч мути и резиновых презервативов. Марджори оказалась на плаву в континууме черных и белых цветов, где не было температуры, а она с каждым движением отращивала новые руки и ноги. Но как бы ни пугали эти странные феномены, не они стали главным источником беспокойства.
С ней в подводных сумерках была Ундина, водный элементаль, которого, как она узнала позже, называют Ненской Бабкой. Огромное лицо чудовища застыло прямо перед Марджори – наполовину щука, наполовину обезображенная старуха, с отвисшей челюстью, истлевшими клыками, бороздящими донные пески. Прозрачное тело нереального видения уходило далеко в речную полумглу, бесконечно долгое, состоящее как будто только из шеи – трехметрового угря или, быть может, отреза трансатлантического кабеля. У проступающей в темноте головы существа по бокам росли ссохшиеся ручонки с непропорционально массивными перепончатыми когтями. Одна из них развернулась, пестря неожиданным множеством локтей, чтобы уловить растерявшуюся и беспомощную эктоплазменную фигуру Марджори за щиколотку, стащить сопротивляющегося проклюнувшегося призрака к уровню глаз, чтобы разглядеть получше.
