На холодных каменных ступенях по центру сидят мужчина и женщина, оба средних лет. Пара кажется Альберту знакомой, и он почти уверен, что уже видел обоих актеров в чем-то другом. Если подумать, мужчина в кричащем клетчатом пиджаке мог быть в ситкоме «Хай-де-хай». Женщина, прижавшая к горлышку воротник от зябкого вечера и время от времени всхлипывающая, вылитая Патриция Хэйнс в молодости. Хотя кажется, что они женаты, между ними на ступени слишком много места. Когда муж подвигается к жене, она вздрагивает, отстраняется прочь. Диалог их редкий и непонятный, с долгими паузами между вопросами и ответами. Альберт никак не возьмет в толк, что происходит.
Еще загадочней другие персонажи драмы – четыре или пять фигур в причудливой одежде, которые слоняются под портиком за спиной у мужчины и женщины, сидящих на переднем плане. Несмотря на их странность одежды и громкие голоса, никто из пары не обращает внимания. Наконец Альберт смекает, что остальные актеры, которые болтают позади, играют каких-то привидений. Они видят живых жену и мужа на церковных ступенях и обмениваются о них репликами, но смертная чета не может видеть фантомов и думает, будто сидит в одиночестве. Альберта это коробит. Складывается впечатление, что привидений столько, будто каждый камень мостовой и общественный туалет в стране одержим и любые человеческие слова падают на мертвые уши.
Ему не хочется это смотреть. Он отворачивается и зажмуривается. Хотя он не умеет понять, когда именно засыпает снова, позже осознает, что все же заснул. Когда он очнулся, из магазина вернулась Лу. Телевизор уже молчит, потому Альберт заключает, что Лу выключила его, когда пришла. Она спрашивает, как он себя чувствует, а он рассказывает про неприятный телеспектакль, старый фильм или что это такое было.
– Я тут смотрел по ящику какую-то чушь про привидений. Сказать по правде, не понравилось совершенно. Аж мурашки побежали. Нельзя такие вещи показывать людям днем, когда дети малые приходят из школы. По-моему, это возмутительно. Надо жаловаться.
Лу по-птичьи склоняет голову на бок, смотрит на него, потом бросает взгляд на отключенный от электричества телевизор, который стоит так же, как она его оставила раньше. Сочувствующе цокает языком, соглашается с мужем – какую только по телевизору муру не показывают, и за что они вообще платят, – а потом заваривает им обоим чаю. Спустя час таинственная театральная постановка забыта.
Когда эта секретная телестанция полумертвых вне эфира, ее невозможно поймать – только в виде пронзительного и почти ультразвукового свиста в среднем ухе. Если сейчас прислушаетесь, то услышите ее сами.
Гимны, конечно, чрезвычайно важны, кто бы их ни писал – Уильям Блейк, Джон Баньян, Филип Доддридж или Джон Ньютон. Попытки трансцендентальной поэзии для простого народа – они удобряют сны и грезы, из которых вырастут сами бульвары Души. Очерчивая ад или изображая рай, они тем самым строят их, кирпич за кирпичом, строфа за строфой. Приидите, вознесите голоса и сердца и возрадуйтесь. Дайте мне почву из идей и гармоний, чтобы развернуть крыла. Дайте мне опору.
Я знаю, что я текст. Я знаю, что ты читаешь меня. Вот главная разница между нами: ты не знаешь, что ты текст. Ты не знаешь, что читаешь себя. То, что ты называешь своей самостоятельной жизнью, на самом деле уже написанная книга, которой ты увлекся, и не в первый раз. Когда чтение подойдет к концу, когда неизбежно захлопнется гробовая задняя доска, ты мгновенно забудешь, что уже продирался через сюжет, и возьмешься вновь – возможно, привлеченный эффектной и героической картинкой самого себя на суперобложке.
Ты снова пробираешься через глоссолалию в начале романа и эту пугающую сцену рождения – все от первого лица, туманные описания смятения перед новыми вкусами, запахами и страшными огнями. С удовольствием ты растягиваешь пассажи о детстве и смакуешь мощно воплощенных персонажей по мере появления – мама и папа, друзья, и родные, и враги, и каждый с запоминающимися чертами, с особенным обаянием. Как ни захватывают похождения юности, ты обнаруживаешь, что последние эпизоды лишь пролистываешь из чистой скуки, перебираешь страницы дней, в нетерпении торопишься вперед, к контенту для взрослых и порнографии, которая непременно ждет в следующей главе.
