Наконец она протискивается мимо барьерного ограждения в начале пешеходной территории и оказывается на Абингтонской улице – хотя от той улицы осталось одно название. Несколько сотен лет назад здесь стояли восточные ворота города под названием Конец Святого Эдмунда в честь давно снесенной церкви на дороге Уэллинборо напротив бывшего работного дома, где сделала первый вдох и озвучила первую из множества яростных и безосновательных жалоб сама Альма. Даниэль Дефо, когда писал путеводитель по английским городам, сказал, что Нортгемптон – по большому счету перекресток, где ось с севера на юг проходит вдоль Овечьей улицы, по Швецам и улице Моста, тогда как ось с востока на запад описывает линию через Абингтонскую улицу, Золотую улицу и Лошадиную Ярмарку в направлении к руинам замка. Сделав один конец проезда с востока на запад пешеходным, городская управа, следовательно, закупорила крупную вену, провоцируя гангрену. Она уже видит, как гангрена пускает корни, уже считывает симптомы в заколоченных окнах и расцвете табличек агентов по продаже недвижимости. Здесь нет потока клиентов, а аренда завышена до смешного. Если так продолжится, то Альма предсказывает, что город превратится в экономический кратер, где деньги циркулируют только по краю, в торговых комплексах и гигантских сетевых магазинах, тогда как центр отдан на произвол перекати-поле из заявлений о конфискации за неуплату, превращен в ночную арену, в декорации Уолтера Хилла, где еще больше рвоты, еще больше подростков валяется в луже собственной мочи, еще больше невнятных боевых кличей. Невнятных боев в невнятных войнах. Многое понимаешь без слов, когда видишь памятные букеты цветов, приклеенные к столбам, хотя вокруг нет ни одной дороги.
Вокруг вспархивают голуби, в блаженном неведении о зловещем плакате на мусорной урне, где сказано, что кормить их – то же самое, что мусорить, а следовательно, наказуемо штрафом. Не то чтобы она переживает за птиц, которые все равно не умеют читать и не полагаются на подачки любителей животных, но ее возмущает сама суть послания. Голуби-то вам чем не угодили? Если бы управа пыталась разогнать ос, гоняла бродячих собак или Армию Иисуса, то она бы еще поняла смысл кампании, но голуби? С зеленым и лиловым переливом на горлышке; с особой походкой и нахохленным воркованием? Если муниципальные власти думают, что изгнание голубей – первостепенная задача для очевидно обреченного городского центра, чего бы сразу не разложить мины на подоконниках, а не расклеивать свои никчемные записки с угрозами?
Она продолжает путь по Абингтонской улице. Прохожих немного, но она пробирается через толпу призраков и воспоминаний, засунув руки робота-убийцы поглубже в карманы куртки, как плохиш из 1950-х, Джимми Дин после менопаузы. Она обходит какой-то наркоманский мемориал в честь Френсиса Крика, возведенный посреди дороги, – китч с серебристыми изгибами двойной спирали, на которых держится, кажется, пара нудистов-супергероев – бесполых манекенов, что, судя по лысым и безликим лобкам в стиле Барби, вряд ли передадут дальше врожденные генетические черты. А кроме того, единственное, что связывает Абингтонскую улицу с местным научным первопроходцем, – образцы ДНК, обильный урожай которых здесь можно собирать после обычной ночи пятницы. Конечно, монумент может служить и комментарием на местное кровосмешение, а фигуры ныряют в высоту в отчаянной спирали, чтобы сбежать из стоячего генетического болотца – не генофонда, а какого-то генобщака, если на то пошло. Альме приходит на ум слух о целой деревне циклопов под Таучестером, где обитают циклопы-почтальоны, циклопы-трактирщики и циклопы-младенцы, а потом она вспоминает, что сама его и распространяла.
Обогнув скульптурную группу слева, она теперь спускается вдоль библиотеки – единственного здания на улице, не изменившегося с детства Альмы. Она записалась туда в возрасте пяти лет и в течение следующих десяти исправно посещала несколько раз в неделю, в основном ради историй о призраках и ради научной фантастики в желтой обложке от издательства Victor Gollancz. Когда она была маленькой, ей снились жуткие, памятные сны об этом заведении, где она бродит по бесконечным коридорам из деревянных шкафов, заставленных невозможными и завораживающими томами, книгами, которые невозможно прочитать, потому что стоит их открыть, как слова расползаются по странице. В библиотеке снов – мягкий пол, покрытый красным винилом, словно барный стул или автомобильное сиденье, а в нем – круглые дырки, чтобы книгочеи перебирались с этажа на этаж, – наверняка навеянные образом вагины.
