Вот это ее уже пугает, хотя она и шарит автоматически в кармане джинсов в поисках клочка мятой бумаги, который не окажется старым кассовым чеком из «Моррисон». Альма с радостью раздавала мелочь городским бездомным с тех самых пор, как в конце восьмидесятых ими обросли подъезды магазинов, и особенно с тех пор, как по официальной политике это «поощрение попрошаек». Она сама родом из общества попрошаек, и это только подстегивает упертую щедрость – примерно в том же духе она праздно подумывает разбрасывать крошки от маффинов с голубикой по всему району после того, как в верхнем конце улицы заметила раздражающее объявление о голубях. Друг вроде Бенедикта всегда может рассчитывать на лишние деньги, если они есть, но, когда она сует банкноту в его ладонь, ее больше заботит сдвиг в самоуважении, как будто постигший его со времен последней встречи. Вместе с комментарием «Я был неплох, да?» у Альмы есть повод для беспокойства. Делая только хуже, теперь он кажется виноватым из-за того, что взял деньги, на что она торопливо заявляет, как «охренительно богата», желая съехать со скользкой темы. Опасность миновала. Альма приглашает его на завтрашнюю выставку, не ожидая, что он придет, а когда они прощаются несколько минут спустя, Бенедикт говорит ей, что он Кибермен, и она хохочет как ненормальная. Все вернулось на круги своя.
Она помахала на прощанье, все еще фыркая от смеха, и сделала несколько шагов дальше по улице, не сразу вспомнив, что изначально направлялась в банк, и соответственно подкорректировав маршрут. Она думает о Бенедикте, о том, как один из самых ярких и важных моментов в ее жизни вызвала вдохновляющая дурость Бена. Им обоим было около десяти или одиннадцати, и они придумали гениальный способ залезть на склад меди, стоявший на углу между Школьной и Зеленой улицами. Для этого подъема – который, очевидно, можно было осуществить только ночью – требовалось сперва зайти в переулок Узкого Пальца за углом, а оттуда проползти на животе под запертыми воротами строительной артели. Там они поднимались по взятой взаймы лестнице на заднюю стену прилегающего участка Перритов и под звездным светом семенили, хихикая, по хребту штабелей древесины папы Бенедикта. В конце концов они добирались до пристроек склада, откуда было легко вскарабкаться к черепичным крышам и дымоходам еще выше.
Несколько месяцев это было их верхотурное царство, которое они делили только с кошками и птицами. Под перекошенные равнины нового ландшафта адаптировались опасные догонялки, но у игры были свои границы – тупиковые пропасти, преодолеть которые у детей не хватало смелости. Самая страшная находилась на дальнем конце стока – дождевой канал между скатом их крыши и соседней вертикальной стеной. Ночь за ночью их салочки обрывались в этом месте из-за страха перед падением в узкий переулок, забитый металлическим ломом, и вероятным пронзанием в темноте. Угрожающий проход был всего метр-полтора в ширину, а на противоположной стороне находилась косая черепица одноэтажного склада. Если бы прыгать требовалось между двумя меловыми метками на солнечной площадке – они бы прыгнули, не моргнув и глазом, но повторить то же самое на крыше в кромешной тьме с бездной под ногами, полной хлама и столбняка, – дело другое.
А потом одним лунным вечером Бенедикт повысил ставки. Альма бежала за ним по сине-серым холмам в десяти метрах над улицей, преследуя с пугающим наслаждением по миру Калигари из труб, скатов и теней. Бенедикт, оторвавшись всего на несколько шагов, хихикал от ужаса, целиком оправданного и понятного: большинство людей проживает всю жизнь с тем, что хищная Альма Уоррен преследует их под небосклоном только в необычно живых кошмарах, тогда как для Бенедикта это стало незавидной реальностью. В эту конкретную ночь она загнала его в тупиковую складку между крышами, зная, что он ловушке, и триумфально пускала слюни, надвигаясь для смертельного удара на визжащую и зависшую на краю добычу. В этот момент страх Бена перед поимкой Альмой наконец перевесил его трусость из-за перспективы насадиться на осколки стекла или ржавые прутья в подворотне. Бенедикт прыгнул, крича от страха и каким-то образом одновременно хохоча, и перемахнул через смертельный провал, приземлившись на крыше сарая в полутора-двух метрах ниже.
У Альмы, еще несущейся на всех парах позади, были какие-то секунды, чтобы решить, готова ли она рискнуть кровавой смертью в одиннадцать лет, только бы кто-нибудь другой не обошел ее хоть в чем-то. Сделав выбор, она достигла края и просто уже не останавливалась.
В долю секунды, когда она зависла в пустом пространстве над оскалом ржавых инструментов и разбитых рам под ногами, на Альму снизошло озарение. Пока миг растягивался, она осознала, что случайно выпрыгнула изо всех своих страхов и пределов – страхов травмы, смерти и краха. Доверившись моменту, она вырвалась из сомнений и гравитации и в этот миг познала с неизбывной уверенностью, что ничего не боится, что может все.
