Поднося полную вилку пирожного с заварным кремом и кофе к парной команде ярко-красных мексиканских рестлеров – ее губ, она думает о двух местных – бывших членах партии лейбористов, которые из-за запретительного приказа больше не могут покидать Англию и разговаривать друг с другом. Один из них, чиновник по имени Дэвид Кио, проживающий рядом с Маунтс, был начальником отдела внешних связей в Форин-офисе в 2005 году. На этой должности Кио получил транскрипцию разговора Блэра и президента США Джорджа Даблью Буша, в которой пахан и его подстилка обсуждали целесообразность бомбежки гражданской арабской телестанции «Аль-Джазира». Понимая, что речь идет о без пяти минут военном преступлении, Кио запаниковал и передал информацию земляку-нортгемптонцу и приятелю-лейбористу, бывшему политологу Лео О’Коннору, тогда – ассистенту нортгемптонского депутата правительства из Южных лейбористов и некогда футбольного болельщика из «Интер-Сити Фирм» Тони Кларка. Альма всегда питала слабость к Кларку, который казался достойным и приличным человеком. Впрочем, чтобы не оказаться в числе заговорщиков, у любого члена правительства при обнаружении служебной записки не оставалось выбора, кроме как сделать то, что тот сделал, – то есть позвонить в Спецслужбу.
Это привело к небольшому скандалу в Форин-офисе, приведенному на страницах недавнего «Прайват Ай». Оказывается, пока один департамент этой августейшей организации заявлял, что разговора об «Аль-Джазире» Буша/Блэра вообще никогда не было и что это зловредная диффамация Кио и О’Коннора, совершенно другой департамент объявил в ответ на запрос, что, хотя и обладает транскрипцией разговора, опубликовать его не имеет права. Альма удивляется, как же они обвинят парочку лейбористов в нарушении Закона о гостайне, так никому и не напомнив, что это была за гостайна. Ей кажется, что они потянут несколько месяцев, пока новая катастрофа или скандал не затмит данный вопрос и не сделает свое дело обычная амнезия общества. Тогда дело в суде замнут с уведомлением «Д» для СМИ [96], не позволив прессе и телевидению передать детали изначального преступления в каком-либо виде. Так бы сделала она на месте какого-нибудь розовощекого Мастера Игры в недрах Уайтхолла.[97]
Промакивая маскарпоне с багрового места преступления своих губ, она негодует, что этот повтор Кафки происходит с людьми из ее города, причем один из них живет на Маунтс, сразу за северо-восточным углом Боро, ее возлюбленного района. Душа – здесь сам очаг войны.
Она звякает дверью на прощанье полячкам и покидает «Кафе Неро», переходит рудиментарную асфальтовую культю Абингтонской улицы, что все еще выпирает на розовую плиточную мостовую, и направляется на рыночную площадь. Альма помнит, что собиралась уплатить налог управы, но понимает, что забыла квитанцию дома. Ну, подумаешь. Какая разница? Разберется в понедельник, когда закончится предварительная выставка. Учитывая, как Нортгемптон отвечал на протяжении столетий на требования подушного налога, она сомневается, что один просроченный платеж станет такой уж проблемой. После того как Маргарет Тэтчер прыгнула выше головы, вернув этот налог в восьмидесятых, разгневанные жильцы Восточного района Нортгемптоншира гнали фургоны бейлифов до самых депо, а потом разнесли штаб агентства коллекторов. Банда протестующих захватила офис управы, продержав персонал в осаде целый день. Конечно, это ерунда по сравнению с четырнадцатым веком, когда в замке на южном конце дороги Святого Андрея ввели первый в истории подушный оброк и спровоцировали мятежную оргию под названием Крестьянское восстание. Нет, пусть уж перебьются за выходные и считают, что им повезло, раз она сразу не спалила Гилдхолл. Хотя…
Переходя пологий уклон рынка наискосок, петляя между деревянными стойками недавно разобранных лотков или ныряя под вечно мокрые навесы, Альма все еще думает о Кио и О’Конноре, свободе воли, Герарде ‘т Хоофте, Бенедикте Перрите и своем прыжке с крыши через мусорную пропасть в одиннадцать лет. Ей кажется, остальные люди, пересекающие площадь в разные стороны, точно так же поглощены собственными специфическими мыслями. Это и есть реальность – мельтешение иллюзий, воспоминаний, страхов, идей и гаданий, неумолчное в шести миллиардах умов. Сами события и обстоятельства мира – всего лишь потный и материальный кончик огромного призрачного айсберга, и отдельному человеку не под силу охватить весь его объем. У Альмы в связи с этим встает вопрос, для кого или для чего реальность вообще реальна. Приходится постулировать гипотетическое существование какого-то абсолютного всеведущего разума извне человеческого мира, постоянно занятого знанием всего и потому не успевающего действовать лично, – неподвижная и инертная точка совершенного понимания, совершенного восприятия.
