Ближайшее, что кажется Альме похожим на такого единственного неподвижного зрителя реальности, – каменный ангел на вершине Гилдхолла, где-то позади нее, пока она шагает через рынок к северо-западному углу. Архангел Михаил, которого безнадежно путают с Михаилом, покровителем корпораций, стоит над городом с щитом и бильярдным кием, слышит каждую мысль, но никогда не разомкнет забрызганные птичьим пометом уста, чтобы озвучить предупреждение или выдать секрет. Слышит несколько смертей и несколько сотен сношений каждый час, знает, какие из сотни миллиардов сперматозоидов попадут в яблочко, станут медсестрой, насильником, реформатором общества или случайной статистикой; пройдут через развод, банкротство, лобовое стекло. Всеведает о каждом фантике «Старберста», каждой собачьей какашке, каждом атоме, каждом кварке; знает, правильными или неправильными окажутся уравнения Герарда ‘т Хоофта о неизвестном состоянии, скрытом под волшебством и странностями; знает, придет ли завтра на открытие Бенедикт Перрит. Каждый факт и фантазия – все идеально и многосложно отражается в челе из тусклого камня. Вся вселенная, включая Альму с ее нынешними размышлениями, уловлена в синаптическом проблеске ледяного и безучастного гранитного разума.
На полпути через пустеющий рынок она осознает, что проходит через цветущий железный фантом памятника – пустое место, где он когда-то покоился на своем ступенчатом каменном основании. Возможно, она даже сталкивается с восьмилетней собой, которая сидит на холодном пьедестале, напрашиваясь на геморрой, и рассматривает собственные коленки, торчащие из-под плетеного подола тонкой голубой юбки. Из неопределенной распущенной шерсти памяти, окутавшей площадь, призрачное веретено монумента сплетает несколько конкретных нитей пряжи. Через розовую плитку ненадолго проступают блестящие, поцелованные дождем булыжники, а пустые деревянные контуры лотков закрашиваются, заполняются покойными торговцами и их давно пропавшим товаром. Столик с конфетами без брендов – словно нарисованными сладостями, уже тогда не встречавшимися за пределами страниц «Бино», – над которым восседал мужчина с тяжелыми итальянскими бровями черного цвета и накрахмаленным белым халатом. Стойка с комиксами и старыми книжками в мягких обложках, которая снится ей до сих пор, и ее владелец Сид в кепке, перчатках и вязаном шарфе, его дыхание и дым из трубки висят в зимнем воздухе вокруг аляповатой клумбы «Адвенчер Комикс» и «Запретных Миров» под плоскими и круглыми железными пресс-папье, а журналы «Мэд» или номера «Тру Адвенчер» – с нацистками-искусительницами, кнутами и джи-аями – болтаются на прищепках на проволоке в верхнем краю книжного лотка, под самыми зелено-белыми полосками тента. В предрождественской темноте сгрудившиеся палатки с высоты кажутся раскрашенными бумажными фонариками, белым блеском штормовых ламп, просеивающимся через цветное полотно. Во тьме парят тлеющие сигаретные огоньки. Справа вспыхивает пышный и эфемерный пассаж «Эмпорий», яркий от игрушек и выкройки, и тут же снова угасает и становится глухой современной стеной из камня, а грандиозная кованая викториана входа превращается в брутальный бетонный подземный переход, где год или два назад подростки забили насмерть албанца.
Пока она идет от открытого угла рынка к неопределенной точке встречи Швецов с Овечьей улицей, Альма бросает взгляд вниз по склону налево и замечает уверенный в себе фасад «Строительного общества Галифакса» на углу Барабанного переулка. Блуждая в шелке других времен, Альма до сих пор видит газетную лавку Альфреда Приди, занимавшую это здание сорок-пятьдесят лет назад, – место, что приснилось ей в пять лет, где были прораб в капюшоне и его полуночная бригада плотников, которую она пыталась описать в «Неоконченном труде». Закончили они свою работу в срок или та еще продолжается, где-то в детских снах? В голову Альме приходит недодуманная мысль – что-то о том, что струганые деревянные доски ночных трудяг символизировали протяженность времени или цепи связанных событий, где каждая человеческая жизнь – гвоздь: и ее, и ее брата Уорри, Тони Блэра, Кио и О’Коннора, всех, кого она знает и кого не знает – всех вбили в жизнь ритмы сношения родителей, бам-бам-бам – и мы неподвижно засели в вечности, так что…
