Ход мыслей прерывает дружелюбный парнишка в бейсбольной кепке и кроссах, которые выглядят получше ее собственных. Он только хочет пожать ей руку и поблагодарить за творчество, при этом извинившись за то, что подошел, от чего она проникается теплыми и материнскими чувствами. Стоит попрощаться с ним, как один из оставшихся на рыночной площади торговцев кричит сзади: «И от меня спасибо! Молодцом, Альма!» – и хлопает в ладоши. Она сияет и машет. Иногда все это как сон, и слишком хороший – реальность подозрительно благосклонна к Альме Уоррен. Бывают времена, когда она подозревает, что все это смехотворно тщеславная и компенсационная фантазия, которая снится ей в какой-то другой, не такой светлой жизни. Возможно, на самом деле она сидит под таблетками в луже собственной мочи в какой-нибудь лечебнице или впала в кому в 1970-х после того, как выжрала на двадцатом дне рождения столько, что дыхание остановилось. Ей приходит на ум, что необычно безоблачное существование может быть какой-то галлюцинацией в растянутый миг смерти – видением о жизни, которую она могла бы иметь. Кто знает? Возможно, она так и не перескочила ту подворотню с металлоломом, когда ей было одиннадцать.
Она проходит между отделением банка «Эбби Нэйшнл» на Швецах и величественной колоннадой старой Хлебной биржи, чьи резные ступени поднимаются туда, где когда-то был другой большой кинотеатр города, носивший названия «Гомо ́н» и «Одеон». Здесь ей пришлось три раза просидеть «Звуки музыки» с мамкой Дорин, что технически можно считать жестоким обращением с ребенком. На этих холодных ступенях она дважды простояла в ожидании какого-то усеянного прыщами обсоска, который, очевидно, приглашал ее на свидания, только когда его брали на слабо друзья. Еще сюда она ходила за несколько лет до подростковых испытаний, когда состояла в Клубе мальчиков и девочек «Гомона». Каждую субботу их пускали за шестипенсовик, и воодушевленный взрослый – Дядя Как-то-там – пел с ними старые песни вроде «Клементины», «Британских гренадеров» и «Людей Харлеха», а потом им разрешали посмотреть короткометражный мультфильм, основной фильм от Детского кинофонда – обычно что-нибудь про остров, школьников и иностранного диверсанта, – а потом, наконец-то, серию из восьминедельного сериала «Король Ракетчиков» или старого черно-белого «Бэтмена и Робина», где парочка еще разъезжала на совершенно обычной машине из 1940-х, а Робин, общаясь на публике со своим приятелем в костюме, задвигал картонную маску на лоб. Главным развлечением было ползать под ногами зрителей по рядам сидений или ловко метать палочки от мороженого в наверняка слепого незнакомого семилетку в нескольких рядах впереди.
В эти дни, конечно, в здании очередной тематический паб – «Хард-рок кафе», а главный кинотеатр города – мультиплекс средней паршивости в Сиксфилдсе, за Концом Джимми, куда можно добраться только на машине. Во всем этом почти что чувствуется концептуальный гений: превратить кинотеатры в пабы, чтобы все нажрались в лежку, а потом убедиться, что не осталось никаких выходов для судорог воображения, ярости или либидо – ничего, чтобы провентилировать неуклюжие фантазии, болтающиеся на поверхности седьмой пинты шалманки. Простодушные сюжеты, отсутствующая мотивация и бесцельная инерция отмененной целлулоидной пленки накопятся, а потом изольются на улицы в субботу вечером. Глазом не успеешь моргнуть, как на каждом углу будут завораживающие произведения чистейшего verité, бюджетные тарантиновские поножовщины, где нападающие держат тесаки боком и обсуждают поп-культурные отсылки, пока вырезают тебе «челсийскую улыбку». И Оскар присуждается кучке разбегающихся теней на охранных камерах.
Альма вышагивает по шерстяному, дерьмовому заду Овечьей улицы к воротам на старый Рыбный рынок – и они, с немалым удивлением замечает она, открыты. Большой крытый зал со стеклянной крышей и блестящими белым столами – часть детского пейзажа Альмы, которую, она уж думала, заколотили навсегда. От влажного кафеля с банным эхо звенят ушедшие голоса, а перед бабкой Мэй расступается толпа, пока она катится черной железной шар-бабой, поднимая руку в пигментных пятнах и окликая рыботорговцев, которых всех наперечет знала по имени. Альма помнит только одного – Трехпалого Танка: прозвище, предположительно, должно было помочь отличить его от других Танков с иным количеством уцелевших пальцев.
Она смутно припоминает что-то о планах превратить Рыбный рынок в какое-то выставочное пространство или галерею, но ей эта идея показалась оторванной от реальности. Не в Нортгемптоне, не в этой жизни. Не бывать этому. Мысль, что она могла ошибиться в своих расчетах, как обычно, даже не приходила ей в голову, потому-то, наверное, отпертые ворота-гармошка из зеленого металла и кажутся сперва такими нереальными. Чувствуя себя так, будто она переступает плиточный порог собственного сна, Альма входит вместе с сумками в белую пустоту интерьера.
