Падающий через пыльные линзы стеклянного потолка солнечный свет – размытый и молочный, трансмутирует пространство в реалистическую картину. В гулком просторе почти не видно ни души, здесь безлюдно и нереально, как на улицах с картин восемнадцатого века. Наверное, это только первые дни после открытия, когда обещанные бутики моды и искусства еще не успели застолбить место, но впечатление производит уже один церковный объем помещения. Она никогда еще не видела Рыбный рынок таким обнаженным – без бормочущей толпы, без веселых зазывал, выкликающих покупателей в соленом эхо.
Теперь столы голые и бескровные. Заведение освежевано до кости, ошметки недавней истории смыты. Обрезки топазной пикши, призматический ил чешуи и таращившиеся глаза-пуговицы сметены под коврик, к лошадиной сбруе и кружкам таверны «Красный лев», когда-то занимавшей это место; к менорам и ермолкам синагоги несколькими столетиями раньше. Без ампутированного прошлого рынок – тучный вакуум, поджидающий, когда его засеют будущим; таинственная квантовая бездна, гудящая от имманентности и возможности. Альма обескуражена внезапным всплеском надежды, захлестнувшей цинизм. Отчасти она угрюмо уверена, что управа еще найдет управу на эти начинания – хотя бы в чистом равнодушии, если не во враждебности, – но сам факт этого открытия уже повод для оптимизма. Он подразумевает, что в Нортгемптоне, в стране, в мире есть люди, которым достает воли сделать что-то по-своему. То же ощущение она испытывает при общении с приятелями-рэперами с псевдонимами из эзотерики Боро: Инфлюэнс, Сейнт-Крейз, Хар-Кью, Иллюзион [98]. Ту же социальную трансформацию, хотя бы потенциальную, она видит в искусстве и оккультизме, а иногда даже на потрепанных окраинах политики Романа Томпсона. Это страстное желание превратить реальность в более благоприятный к человеческим существам ареал, – тот самый эфирный огонь, который словно разлит в свежем воздухе Рыбного рынка.[99]
Словно вызванная к жизни ее приподнятым настроением, одна из расплывчатых фигур в близоруком зрении Альмы при приближении вдруг проступает в непритязательное, но все же воодушевляющее лицо Шишки Вуда, одного из величайших местных антидотов от цинизма со времен кончины горько оплакиваемого человека и заградительного аэростата по имени Том Холл. Шишка – Альма знала его с тех пор, как они были подростками-хиппи, но так и не узнала его настоящего имени – в молодости был знойно красив, с длинными черными волосами и шальным блеском в глазах, намекавшим на поэзию в душе, но оказавшимся героином в вене. Один из первых торчков города, Шишка состоял в таинственной клоунской клике, что каждую вторую субботу устраивала собственную Наркоолимпиаду – спринт на 400 метров с украденным телевизором, где жаришь по Швецам под одобрение напомаженной богемы, собравшейся на ступеньках церкви Всех Святых.
Потом все постарели. Большинство длинноволосых зрителей с тех ступенек после двадцати остепенились и свалили из губительного фрик-сообщества, нашли нормальную работу и оправдали ожидания родителей. Тогда остался только контингент из контркультурщиков из рабочего класса, которые сохраняли преданность в основном потому, что им больше некуда было податься, и из жертв зависимости вроде Шишки Вуда, для которых преданность уже была буквально в крови. Зрелые годы Шишки стали фильмом ужасов, нарочито готическим в том ключе, к какому могут стремиться только торчки. Альма помнит упырей-синяков, закреплявших спавшиеся вены булавками – предпанковый жест – или горько жаловавшихся, что они «вынуждены» колоться в глаз или член.
Хотя Шишка не попал в эти беззастенчиво жуткие ряды, долгие годы он был развалиной, и Альме стыдно признаться, но при его виде она неоднократно переходила улицу. Жену он потерял из-за передоза, дочь – из-за гепатита, и никакой метадон и «Карлсберг Спешл Брю» не могли приглушить эти разрушительные удары. Он несся на поезде в ад, проскочил свою станцию и неумолимо летел полным ходом куда еще похуже, когда каким-то чудом соскочил с подножки и беспомощно покатился по насыпи навстречу твердой и холодной трезвости. Никто не думал, что он справится. Никто такого еще не видел. Шишка умудрился переродиться и стать деревенским скитальцем по холмам, свободным от выпивки и наркотиков бонвиваном, видением искупления, и в эти дни Альма с охотой перебежит несколько запруженных шоссе, чтобы с ним поздороваться.
– Шишка! Рада тебя видеть. Как дела?
Он все еще красавчик – волосы привлекательно обесцвечиваются, черты сглаживаются от возраста, но «варено-джинсовая» внешность идет ему на все сто. Короткие серые волосы капитулируют, ежедневно уступают пядь за пядью лбу, тогда как глаза все еще горят – но совсем по-другому, – и увлечены бриллиантовым миром вокруг. Вуд – успокаивающее, мирное зрелище, как синие голыши в ручье. Он лучится улыбкой и здоровается, поддается объятьям и искренне рад ее видеть; рад видеть любую пылинку, что кружится и сияет в броуновском вальсе.
