Он рассказывает, что стал наставником, передает собственный опыт, чтобы помогать другим, выпрямляет вмятины мира, где может. Альма видит в нем одного из баньяновских «механиков-философов», несущих целебные слова другим ремесленникам; человека – Нацию святых, только без христианства и окровавленных копий. Она в восторге от новостей о его новом занятии, и рада за него как за себя; да и за себя тоже рада. Ведь Шишка – важный, живительный тотем для мировоззрения Альмы, позитивное доказательство, что даже в чернейших и безнадежнейших обстоятельствах есть место чуду.
Она рассказывает про завтрашнюю выставку, на которую он обещает постараться выбраться, а потом они обсуждают преображенный Рыбный рынок, пока вокруг расстилается тундровая белизна. Глаза Шишки озаряются и сверкают, как раньше, но теперь это детская искорка в предвкушении Рождества, а не былой безумный блик баяна.
– Ага, говорят, тут будут костюмированные балы, праздники и все дела, и выставки тоже. По-моему, это круто. В Нортгемптоне никогда не было таких мест.
Уже готовая в своем духе занизить планку ожиданий списком причин, почему ничего не получится, Альма вспоминает, с кем говорит, и осекается. Если уж Шишка Вуд может быть таким отважным оптимистом относительно перспектив Рыбного рынка, то и для нее уютно потворствовать пессимизму – уже трусость. Пора выйти на огневой рубеж и перестать быть ноющей стервой.
– Ты прав. Мне нравятся и свет, и атмосфера. Может получиться очень, очень здорово. С удовольствием посмотрю, как здесь снова будет толпа людей, и все в костюмах. Прямо как во снах из детства.
Они говорят еще пару минут, потом обнимаются на прощание и продолжают свои личные траектории. Когда Альма покидает рынок, толкая стеклянную распашную дверь в противоположном конце и окунаясь в сумбур начала Серебряной улицы, она чувствует внутренний подъем как от встречи, так и от перспектив своего завтрашнего маленького вернисажа. Возможно, картины добьются того, чего она от них хочет. Возможно, они оправдают ее завышенные требования и излечат раненые Боро, пусть даже только тем, что привлекут к городу правильное внимание. По самой меньшей мере она исполнит обязательства, возложенные на себя после клинической смерти брата, и ради них обоих отправит некоторых призраков на покой – пожалуй, и буквально. Не так плохо для года работы.
Спуск Альмы по просторной дороге, в которую превратилась в 1970-х узенькая Серебряная улица, – это спуск в прошлое, в Боро, и ее неизбежно окружает дешевый довоенный аромат кладезей местной харизмы, окрашивая мысли и чувства. Это замощенная земля, где в трещинах выросла она. Это место, откуда вышло ее творческое мироощущение, каким бы оно ни было, – из этих узких переулков, сбегающих по холму к дороге Святого Андрея, как грязная помойная вода. Многоэтажная парковка через оживленную дорогу расселась прямо на двух-трех исчезнувших улицах и нескольких сотнях часов детства Альмы: Клуб работников электроэнергетики на Медвежьей улице, куда она ходила с родителями и братом по воскресным вечерам, клуб дзюдо на Серебряной улице, где она училась самообороне, пока не поняла, что и так слишком большая и непредсказуемая, чтобы ее еще кто-то задирал. Все воспоминания раздавлены под огромным весом парковки, спрессованы в призматическую форму антрацита – топливо, на котором Альма работает уже больше пятидесяти лет.
Вид с этой точки – с высоты на восточных склонах района – все это время оставался в сущности неизменным, если под «сущностью» иметь в виду, что облачное небо все там же, а угол косогора – все тот же. Почти все остальные черты ландшафта обновили или удалили. На растоптанном пейзаже господствуют недавно освеженные здания НЬЮЛАЙФ, их окружает печатная плата многоквартирников и коттеджей – жилых кубов, заменивших террасы отдельных домов. Хотя и бесконечно упрощенные, все же изначальные главные проезды квартала до сих пор видны в своем архаическом сплетении – Банная улица, Алый Колодец, Ручейный переулок. Одни клочки панорамы понуры и пасмурны, а другим ненадолго достался свет софитов, пока солнце светит через протертую простыню облаков. Но вдали ориентиры остаются прежними – по крайней мере в мутном зрении Альмы. Она видит, где полосы кирпича или бетона уступают черточкам железной дороги под проводами, а дальше на западе проступает серо-зеленое марево парка Виктории. Несмотря на кривые переделки последней половины столетия, она знает, что золотая схема района все еще где-то здесь. Погребенное сердце все еще бьется под щебенкой. Отделяясь от Серебряной улицы в подземный переход под ревущей Мэйорхолд, Альма набирает полную грудь воздуха и погружается под пеструю поверхность настоящего.
