Выныривает она из оранжевого мрака туннеля на утопленную дорожку со стенками, выложенными плиткой тридцатилетней давности, которая напоминает Альме булимию Мондриана после омлета по-испански. Повернув налево, она поднимается по скату к Конному Рынку (западная сторона) и направляется в забитую отбойниками пасть Банной улицы мимо здания церкви Царства Небесного, которое в 60-х строили как Зал Бригады мальчиков. В этом любопытном баптистском вооруженном формировании – «Молодежь Баден-Пауэлла» [100] – состоял брат Альмы. Он маршировал с ними и их какофоническим оркестром со множеством ударных каждым воскресным утром – одиннадцатилетка с латунным значком и ланъярдом, с лихой кадетской шапочкой на девчачьих золотистых локонах, с такими невинностью и счастьем в голубых глазах, что они казались Альме на грани нормального. Из него вышел бы отличный член гитлерюгенда, если бы он научился маршировать в строю не вприпрыжку, как мультяшная молочница. Альма почти уверена, что в этом рябом павильоне через дорогу он посещал факельные шествия, скандируя со своими дружками «Arbeit Macht Frei» или «Будь готов», или что там у них был за девиз.
Она рассеянно задумывается, не там ли стоит бывший штаб Бригады мальчиков, где в 30-х находилась контора чернорубашечников Мозли. Это по ассоциации вызывает на ум статью Романа Томпсона, которую матерый ветеран-левак отксерокопировал для нее, про деятельность BUF у Мэйорхолд. Там приводились зернистые репродукции газетных фотографий с лидерами местных фашистов, позирующих с сэром Освальдом во время его гастролей по провинциям, но одно имя в подписи под снимками было выбелено – предположительно, кем-то из архива. Роман не заметил купюру и понятия не имел, кому могло принадлежать пропавшее имя, хотя до Альмы доходили бездоказательные слухи о мистере Бассете-Лоуксе, некогда местном производителе обуви и владельце дома в Крайних Воротах с интерьерами Ренни Макинтоша. Кто знает? Если бы Вторая мировая война повернулась иначе, он бы мог запустить линию спортивных берцев в честь победы фюрера.
Альма продолжает идти по Банной улице: слева – жилые корпуса времен Мозли, цвета говядины, справа приближаются башни НЬЮЛАЙФ и прилегающие к ним современные террасы. В ее внутренних размышлениях большое место все еще занимает национал-социалистический компонент – почти как в зимней сетке передач на Пятом канале. Она слышала – относительно недавно, – что план вторжения Гитлера на Британские острова кончался захватом Нортгемптона, словно стоило взять центр страны, как остальное уже было делом техники. Альма посмеивается про себя. Говорите о Третьем рейхе что хотите, но они хотя бы разбирались в местах исторически-стратегического значения. А местность и так и так застроили брутальной и устрашающей нацистской архитектурой. Альберт Шпеер, конечно, еще прибил бы на башни орлов со свастиками, но разве от этого люди почувствуют себя больше угнетенными и деморализованными, чем от нынешних фарсовых букв на боку? Если честно, намек все равно один и тот же: будьте уверены, завтрашний день принадлежит не вам.
Чем дальше по холму она спускается, тем более подавленным и мрачным становится ее настроение, словно на Банной улице эмоциональный уклон, а не физический. Она задумывается об известных исторических жертвах – о холокосте, о заразе рабовладения, о неравенстве полов и преследованиях сексуальных меньшинств. Она вспоминает собственные дни в феминистском журнале «Спейр Риб» в 1970-х и как недолго тешила себя надеждой, что женщина-лидер изменит все. Это, очевидно, было в начале семидесятых. Но суть в том, что, несмотря на очень реальное нескончаемое давление, рождаемое антисемитизмом, рождаемое расизмом, сексизмом и гомофобией, все же в депутатах и лидерах есть женщины, евреи, черные и геи. Но нет бедных. И никогда не было, и никогда не будет. Каждое десятилетие испокон веков происходил холокост нищих, такой масштабный и постоянный, что он стал обоями – их не замечают, о них не говорят. Массовые могилы в Дахау и Освенциме все-таки помнят и почитают, и заслуженно, но как насчет могилы в Банхилл-Филдсе, где прикопали Уильяма Блейка и его возлюбленную Катерину? Как насчет той, что под стоянкой в Меловом переулке, напротив церкви Доддриджа? Как насчет несметных поколений, которые жили бедными, а потом так или иначе умерли из-за этого состояния, неоплаканные и безвестные? Где вот для них, блять, ваши памятники и особые даты в календаре, обведенные в кружочек? Что это Спилберг не снимает фильмов? Часть проблемы, понятно, – у бедности не хватает драматической арки. Из грязи в грязь, из грязи в грязь, из грязи в прах – не самый успешный рецепт Оскара.
