Альму, которая слабо различает внутреннюю и внешнюю реальности, не очень заботит, правда ли Деструктор из видения брата – ужасная сверхъестественная сила, как он говорит, или же просто галлюцинаторная и визионерская метафора. Альме кажется, что от метафор и бывает самый серьезный вред: евреи – крысы, угонщики – гиены. Азиатские страны – череда домино, которую может опрокинуть коммунистическая идея. Рабочие считают себя болтиками в машине, креационисты представляют бытие механизмом швейцарских часов, а потом предполагают, что за ним стоит беловолосый старый часовщик с лукавыми глазами. Альма верит, что Деструктор, даже как метафора – особенно как метафора, – легко может кремировать район, класс, место в человеческом сердце. Тем же самым манером она обязана верить, что искусство – ее искусство, чье угодно искусство, – способно наконец разрушить мышление и идеи, которые символизирует Деструктор, если самовыражаться с силой и дикостью; с брутальной красотой. У Альмы нет другого выбора, кроме как верить. Иначе бы она давно опустила руки. Собравшись с силами при виде обветренных балконов и арок в стиле баухаус, кирпичей цвета запекшейся крови, она поворачивает налево и поднимается по долгой тропинке, разделяющей две половинки многоквартирника, к огороженному стенками скату, выходящему на Замковую улицу.
Солнце хоронится за тучей, и зеленые газоны становятся серыми. Украшенный ступенчатый край кирпичей, потрескавшийся и поросший травой, приобретает другой характер. Архитектура, в свое время опрятная, современная и функциональная, теперь выглядит на свой возраст – довоенный чиновник, перед которым когда-то открывалась многообещающая карьера, но теперь ему восемьдесят, у него маразм и недержание, он не узнает ничего вокруг. За задернутыми занавесками квартир – угасающего ума палаты, по которым бродят, как непостижимые сны, жильцы. Амбулаторные больные, наркоманы, гастарбайтеры, проститутки, беженцы и пересаженные цветы вроде Клэр, что все еще умудряется посреди всего этого писать картины, как Ричард Дадд трудился над своими крошечными окнами в мир фейри посреди вопящего и срущего ада Бедлама и Бродмура.
Альма понимает, что это место – жернов, под которым стираются в однородную муку безумия рассудок, самовосприятие и логика. В цемент этих зданий замешивали душевную болезнь и депрессию, либо она просочилась в штукатурку, словно какая-то меланхолическая сырость. От попыток помнить хоть о каком-то смысле жизни в этой мрачной обстановке постепенно повернешься, ум за разум зайдет. Она осознает, продираясь через густой воздух центральной дорожки, что чаще всего сумасшествие пускает корни там, где человеческие стремления упираются в социальную стенку. Она вспоминает старого соавтора пастора Ньютона по гимнам, ветерана дурдомов Уильяма Купера, который в 1819 году обращался к Уильяму Блейку: «Ты сохраняешь здоровье, однако столь же безумен, как все мы, сверх нашего, непередаваемо безумен от неверия Бэкона, Ньютона и Локка».
Очевидно, хрупкий поэт осуждал тут другого Ньютона – не гимнослагателя и работорговца Джона, а Исаака, архитектора материальной научной самоуверенности, которая искоренит уравнительный моральный апокалипсис его современника Джона Баньяна. Исаак Ньютон, основатель Королевского общества и Великой ложи масонов, беспощадный повелитель Монетного двора и потому основоположник финансовой системы, проеденной Дарьенскими катастрофами, Пузырями «Саут-Си», Крахами Уолл-стрит и Черными средами. Автор золотого стандарта, а значит, и золотых запасов Британии, которые министр финансов Блэра Гордон Браун втихаря распродал как раз пару лет назад. Сэр Исаак, изобретатель весьма фантазийного цвета – индиго – и во многом создатель материалистической мышеловки современного мира. Великий успокоитель духа, творец того, что Блейк очень точно назвал «сном Ньютона». В многоквартирниках на Банной улице, средь брошенных, бедствующих и бешеных, она видит те кошмары, что тревожат этот сон.
Она прерывает ход мыслей, чтобы обойти свежее на вид опорожнение собачьего желудка на дороге – крутобокий замок из говна, в котором еще не зияют бреши детского башмака или подросткового кеда, идеальный конечный продукт материального мира и его же неизбежный памятник. Он придает хотя бы полутвердую форму самому частому слову, самой частой мысли в современном местном разуме, повторяет кредо Деструктора: «Сюда мы отправляем говно или то, что нам не нужно. То есть вас».
