Черный Чарли большей частью избегает богатые районы города, заточив себя в Боро и деревнях на окраинах графства, где так известен, что матери пугают им детей: «Не будешь спать, придет Черный Чарли и заберет тебя». Генри недоволен, что стал страшилкой в глазах детей, но такова, по всему видать, цена славы. В деревнях у него трудностей не бывает – в Хафтонах, Хаддонах, Ярдли-Гобионах и продчих, – хотя как-то раз рядом с Гринс-Нортон на него бросается пьяный пахарь-великан, хватает Генри за ногу и болтает над костром, покуда белые волосы не подпалились, а он не вопил так, что мертвых перебудишь. Только раз и случилось с Генри скверное, когда он выходил на объезд, да и то в конце концов малый его отпустил и Генри ушел с мыслью, что великан чуть не поджарил головушку Генри в духе какой-то полоумной шутки Гринс-Нортон, которую и Генри полагалось найти уморительной. И все же такие оказии оставляют свой след, и теперь, когда годы берут свое, круги Генри по деревням все меньше и меньше, покуда весь его мир не сводится к одним только Боро – хоть Генри и не против. Почти всю жизнь он ездил оттуда сюда – из Теннесси в Канзас, из Нью-Йорка в Уэльс, – и не просидел на одном месте столько, чтобы почувствовать себя своим. А вдосталь пожив в Боро, Генри понял, что значит быть в одном районе и видеть, как у всех поворачивается жизнь – во многом это как читать большую и ошеломительную книжку с историями, где коли потерпеть, то узнаешь, что будет со всеми персонажами, обстоятельствами и продчим. Покуда он скрипит и дребезжит на велосипеде по Школьной улице на Зеленую, видит молодую Мэй Уоррен, которую все зовет молодой, хоть она и выросла после стольких детишек в большую пожилую даму. Она катит по тропинке, что зовут переулком Узкого Пальца, одетая в черное пальто и черный чепчик – что твой круглый железный шар для боулинга, который грохочет, чтоб кегли знали: пора убираться с дороги. По всему видать, она торопится куда-то по своим делам смертоведки – это такие женщины в округе, что блюдут детей и тела, коих тут обоих число великое. К Генри и Селине на рождение детей ходит женщина по имени миссис Гиббс, но Генри не сомневается, что коли миссис Гиббс будет занята или уйдет по другим делам, то Мэй Уоррен справится не хуже. По его мысли, она хороша в своем деле оттого, что потеряла собственную перворожденную, сладкую крошку, тоже по имени Мэй. Он весело окликает Мэй Уоррен, как едет мимо, и в ответ она поднимает тяжелую руку и сварливо отвечает: «Привет, Черный Чарли, как поживаешь?» Направляясь на Газовую улицу и дальше, Генри размышляет об нешуточно причудливой судьбе семьи Уорренов, начиная с папаши Мэй, старика Снежка Верналла, который угодил в газеты за то, что каким-то разом влез по пьяной лавочке на крышу ратуши и вопил, обхватив тамошнего ангела, как закадычного друга. И, конечно, тетка Мэй, сумасшедшая сестра Снежка Турса с большущим аккордеоном, с которым ходит по улицам и бренчит свою странную жуткую музыку с непонятными паузами, когда думаешь, что уже конец, а она зачинает вдругорядь. Когда Генри добирается до мостика, что ведет к Лужку Фут, он замечает Фредди Аллена, молодого и бедового, что, ясно дело, идет домой – а спит он под арками железнодорожного моста на лужке; двадцати годов, а без дома и семьи по причине бедности и выпивки. Генри не сказал бы, что одобряет Фредди, который пробавляется воровством с чужих порогов, но не может не пожалеть мальчишку, и что поделать – животу кушать хочется. Как заворачиваешь на перекресток у Западного моста, где еще стоят руины замка, так на улицах народу становится больше, спешат по своим делам. Он знает почти всех, кого видит, и почти все, кого он видит, знают его. Когда можно, он переезжает перекресток и катит по дороге Святого Андрея, но как оказывается между грязной стенкой из красного кирпича, что высится справа, и опрокинутыми развалинами замка, торчащими из травы слева, так находит на него великая грусть, и он сам не знает, отчего. Думает он о Селине и своих детях, и больше всего сердце болит о младшеньком – маленьком Эдварде. Генри видел, как по всему району высыпают пятна серого щебня, точно какой ужасный вьюнок, – вместо снесенных домов за церквой Петра нынче только первоцвет да глухая крапива, – и мыслится ему, что Боро оченно переменятся, когда вырастет самый маленький. Сносы его огорчают – сносы мест, что, знает Генри, простояли сотню лет или поболе и простояли бы еще целую вечность, а их корчуют как ни в чем не бывало. Это с самой войны пошло. Грядет большая перемена, и хоть он не может представить, каким район станет через пятьдесят, шестьдесят лет в будующем, но мыслится ему, что хорошего для Генри там будет мало. Не хочется и думать, каково придется Эдварду и остальным детям, когда их с Селиной не станет. И хоть Генри знает, что Эдвард тогда уже как следует подрастет, а все одно не может не воображать его как есть сейчас – черным ребятенком, что в одиночестве бредет по какой-то обшарпанной и холодной улице завтрашнего дня, которую Генри не может узнать.
