Когда Генри долгими неделями плыл на «Гордости Вифлеема», он читывал книжки про Буффало Билла, уложенные в трюм для балласта, но это только чтоб было чем заняться, а не от какого великого уважения к полковнику Коди. И все же он понимает человеческую потребность в бестолковых приключениях и обиды не держит. Как скажет Генри, промеж суеты, стараний и малых утешений этого мира, в которых мы барахтаемся, человеку нужна звезда над головой, чтоб по ней прокладывать маршрут, а что это за звезда такая? Это какой-то такой идеал, что достать нельзя, но путь он показывает. В Теннесси, на плантации, рассказывают старые сказки из Африки о бесстрашных воинах и всяческих умных духах-животных, что учат быть добрыми с людьми, пользительности смекалки и все такое продчее. Есть еще песни с религией, в том числе гимн пастора Ньютона, – это, на взгляд Генри, то же самое, но другими словами: мысли про лучшую долю или лучшее место, куда, может, никогда и не попадешь, но само знание об нем подстегивает. Притом неважно, коли узнаешь, будто человек, что пишет гимн, тоже не без греха и не особенно соблюдает то, об чем сам пишет, потому что главное тут идеал. В том же разе есть мифологические выдумки – скажем, Геркулес, – и выдуманные персонажи из книжек, как Шерлок Холмс и кто там еще; да и, коли на то пошло, как Буффало Билл – такого вымышленного персонажа еще поискать. Одна только мысль, что есть кто-то такой умный, хитрый или смелый – и пущай есть он только понарошку, когда ты весь увлечен историей, – она дает то, к чему стремиться и править фургончик жизни. А главное, есть настоящие мужчины и женщины, которые, по прикидкам Генри, есть самые яркие маяки и самые славные примеры, ведь они из плоти и крови, а не какой тебе древний бог или герой из книжки, и значит, коли стараться, как они, может взаправду выйти что чудесное. Иногда во сне Генри призывает Бриттона Джонсона: он как красота во плоти шагает по бульварам какого-то огромного места, которое всегда является Генри во снах, крутит шестизарядники, как ковбой из кино, или переодевается в краснокожего, чтобы выручить жену и детей из плена команчей. Вот бы быть таким человеком – и Генри надеется, коли Селина или их детишки когда попадут в беду, ему достанет смелости поступить так же, как Бриттон Джонсон, – ну или не хуже. Черному Чарли и так хватает внимания по жизни, а тут еще и в краснокожего переодеваться. Нет, оденется, коли надобно, но в Боро это навряд пригодится. Снится Генри матушка Сикол, оживляющая раненых солдат какими-то травками, ромом и, может быть, пляской вокруг полевого госпиталя и продовольственной лавки, которыми она заведовала на фронтах Крымской войны, – Сикол в глазах людей никогда не сравняется с миссис Найтингейл, а Бриттон Джонсон никогда не дождется дурацкой книжонки в свою честь, как Билл Коди. Снится Генри Уолтер Тулл, на ничейной земле между траншеями, как в дошедших историях о том, будто немцы и англичане на Рождество играли в футбол перед тем, как на другое утро обратно приняться взрывать друг друга ко всем чертям. Генри снится Уолтер Тулл в белых мешковатых штанах и бордовой рубашке, как он ведет мяч между танковыми ежами и дохлыми конями, как ныряет в горчичном газе то туда, то сюда и выбивает его высоко над брустверами, телами и колючей проволокой в черные небеса над Пашендалем, словно пылающую сигнальную ракету. Генри никогда не снится Джон Ньютон, никогда не снится Иисус, а нынче, в годах, Генри предпочитает брать в своих святых простых мужчин и женщин, кто на святость не претендует. Он ни в коем разе не атеист, просто больше не желает вкладывать религиозную веру в людей, которые могут подвести, или какую другую институцию, кроме своей собственной, в какой он уверен. Генри строит грубую церкву в сердце, чтобы можно было всегда носить с собой, заскакивает в старые сараи и развалины, мычит про себя вместо органной музыки, а на солому да лошадиный навоз из воображения льется витражный свет. Генри думает обо всем, что сделал: как заботился о мамане с папаней за то, что они заботились о нем, как пересек большое широкое море и скатился в Нортгемптон в снежной шерстяной лавине, как вырастил с Селиной детей, не потеряв ни единого, – и он доволен собой и своей жизнью. Генри верит, что лучшей всего, чтоб человек был сам себе главный идеал и светило, сколько бы долго он к этому ни шел.
