Дэйв Дэниелс скользит по поющему асфальту Баррак-роуд верхом на велосипеде «Райли», и весь потенциал раннего субботнего утра хлещет сильным ветром в отважное лицо. Он едет домой к новой подружке Альме в пооббитом, но дружелюбном ряду домов между Ручейным переулком и улицей Алого Колодца. Здесь, в 1966 году, музыка в транзисторах нежная и шипучая – газировка «Вимто» для ушей. Месяц за месяцем комиксы из Америки становятся лучше, по телевизору показывают передачи, которые ему нравятся, у Дэвида есть настоящий друг, карманные деньги и выходные, полные «ракетных леденцов» «Скай Рэй» и, пожалуй, песен с сингла «Тамла Мотауна» из магазина Джона Левера, впереди – никакой школы, а значит – никакого институционализированного унижения до самого понедельника. Он описывает ликующую бесшабашную дугу по Регентской площади, от Баррак-роуд до Графтонской улицы, и при этом уделяет взгляд Овечьей улице, верхний конец которой лежит слева от него. Он знает, что здесь жила его семья, когда впервые приехала в город, за год-два до того, как он узнал про своего младшего брата, но воспоминания размыты и часто противоречивы. Хотя все же стоят в памяти путешествия в коляске в «Ипподром», чтобы избежать экскурсии на запад, в чащобу мрачных нортгемптонских внутренностей, «где обитают тигры», – на сухопутный континент под названием Боро, одновременно дряхлый и почему-то позорный. Дэвид рассказывает родителям, что у него появилась новая подруга по имени Альма, к которой он иногда ходит в гости, даже раз приводит ее домой познакомиться с папой, но не говорит, где она живет. Нырнув в долгий спуск по Графтонской улице, Дэвид проезжает пыльное стекло и облезшую изумрудную дверь карибского клуба на углу Широкой улицы, снова слева от него. Кто-то написал на деревянной раме черной краской фразу «Эта черномазая гора», которая, похоже, отсылает к песне «Эта зеленая гора» – он смутно помнит, как слышал ее по радио в детстве. Дэвиду это кажется какой-то отсталой шуткой, и он не обращает внимания на предубеждения, говорит себе, что ему как с гуся вода, в строгом соответствии с личной политикой касательно расовых издевательств, – или, скорее, пытается говорить. На самом деле после каждого такого потока воды в сплине четырнадцатилетнего мальчика остается уродливая прибойная линия с остатками подавленного гнева, но что еще делать? Его отец вообще сказал бы, что слоганы на карибском клубе – афронт только для ямайцев, которых он тоже невысоко ставит; что если ты успешный адвокат с его происхождением, то слово «черномазый» почти наверняка относится к кому-то другому. Дэвид разбирается в этом лучше после того, как стоял на пустой игровой площадке возле Грамматической школы с губками для доски в каждой руке и колотил ими друг о друга, поднимая взрывную удушающую тучу меловой пыли, пока за окном класса хихикали учитель и одноклассники. Спускаясь по Графтонской улице, надавливая на тормоза при приближении к «Газетчику Уэстону» на полпути вниз, Дэвид спешивается и волочит «Райли» на тротуар, прислонив под окном к рекламному объявлению на проволоке – о процедуре пересадки сердца по методике доктора Кристиана Барнарда. Когда он заглядывает за зеленоватое стекло, его собственный кровяной насос трепещет при виде того, что прибыли хоть какие-то новые комиксы от «Марвел» – их английская дистрибуция раздражающе беспорядочна из-за того, что из Америки их доставляют в виде балласта для более прибыльных грузов. Дэвид замечает новый номер «Мстителей», который наверняка купит несмотря на то, что Дон Хек – художник журнала – кажется ему малость скучноватым, хотя Альме творчество Хека нравится. С куда большим энтузиазмом он приглядывается к новой «Фантастической Четверке» и что намного важнее – новому «Тору», с «Историями Асгарда» от его кумира Джека Кирби в конце выпуска. Он забегает в магазин, выходит меньше чем через минуту с уловом в шесть дополнений к растущей коллекции, всего за четыре шиллинга и шесть пенсов. Сунув их в спортивную сумку на плече, Дэвид седлает велосипед и продолжает путь по Графтонской улице на Нижнюю Хардингскую, откуда поворачивает налево. Сразу видно, что он в совершенно другой части города. Справа от Дэвида к улице Монашьего Пруда и воротам задних дворов вонючей дубильни спускаются развалы щебня, которые когда-то были двумя-тремя кварталами домов. Если верить рассказам Альмы, это ее эквивалент обыденного вялого утра Дэвида на детской площадке на «Ипподроме»: на этом пустыре она ползала внутри больших бетонных труб и случайно ушибла пальцы так, что ногти почернели и отвалились, пока Дэвид сидел с несравнимо легким братом Эндрю на качалке, которая не двигалась и никогда не сдвинется, навсегда оставив младшего брата высоко в воздухе. Дэвид даже не знает, кому повезло больше, ему или Альме, и приходит к выводу, что кому шестерка, а кому полдюжины, у каждого свои карусели. Ему бы не хотелось жить здесь – в саже, которую несет от станции, среди кипрея, укоренившегося в той же копоти с поникшими лепестками, словно розовой фольгой, – но бывают времена, когда он понимает таинственную привлекательность местности. Например, случай, когда он навещает Альму, а ее нет, так что приходится просить передать о визите ее бабушку. Если верить тому, что потом рассказала Альма, то, когда она наконец приходит домой, бабуля описывает посетителя как мальчика примерно роста Альмы или чуть пониже, на велосипеде, очень грамотного, в джинсах и синем джемпере. Альма, желая ускорить процесс опознания, спрашивает бабулю, не был ли мальчик, случайно, черным, на что застигнутая врасплох семидесятилетняя старушка отвечает со смущенным видом: «А знаешь, даже и не скажу». Альма сама и не знает, как это понимать, а Дэвид вовсе ошарашен, но в то же время ему смешно, а еще очень приятно, хотя он и не может объяснить, почему. Он вынужден признать, что в категории радушного и беспристрастного отношения к гостям бабуля Клара заткнет его отца Бернарда за пояс. Ему до сих пор стыдно за тот раз, когда он пригласил Альму посмотреть его комиксы, а папа настоял переговорить с ней наедине в передней комнате, словно викторианский патриарх, желающий убедиться в честности намерений. Когда Альма ушла, Бернард отвел Дэвида в сторонку и без обиняков объяснил, что, хотя в общении с белыми нет ничего дурного, Альма не из тех белых, с которыми Бернарду стоит появляться на людях. Провалила собеседование. Дэйв и Альма только посмеялись и решили, что в чемпионате предубеждений класс побеждает расу. Дэйв мчит по Нижней Хардингской улице к началу Ручейного переулка, и прохожие не удостаивают его и долей внимания – почти будто уже насмотрелись на черных на велосипеде. Мальчик свистит вниз по древнему холму в восторженном полете на дорогу Святого Андрея, за которой в ржавчине и солнечном свете дремлет сортировочная станция, налегает на педали, чтобы увидеться с подругой – живущей в другом мире, другом десятилетии, – с школьной сумкой на плече, полной богов и ученых, Негативных Зон и Радужных мостов в основных цветах – его талисманов, с которыми он опускается в район и в его ветхие чудеса, его хрипучую доисторическую атмосферу.
