Иерусалим полностью

ДЖОН КЛЭР: Мы сами не вполне уверены. Если бы мы держали пари, я бы объявил, что они ссорятся из-за случая неверности.

ЖЕНА: И когда?

МУЖ: Что? Когда – что?

ЖЕНА: Ты сказал: «По крайней мере, в начале». Когда все началось?

МУЖ: Это важно?

ЖЕНА: О, сам знаешь, что важно. Отлично знаешь, что важно, когда начались твои делишки. Смотри мне в глаза и отвечай. Когда?

МУЖ: [Неловко.] Ну, какое-то время назад.

ЖЕНА: Какое-то время. Сколько? Два года назад?

МУЖ: Не помню. [После паузы.] Нет. Больше.

ЖЕНА: Грязная ты дрянь. Грязная ты тварь. Сколько? Сколько ей было, когда все началось?

МУЖ: [Страдальчески.] Ты же знаешь, я не запоминаю дни рождения. [ЖЕНА смотрит на МУЖА со злобой и отвращением, и они снова замолкают.]

БЕККЕТТ: Очень похоже на то, что неверный муж встречался с молодой девушкой. Даже, пожалуй, девочкой.

ДЖОН БАНЬЯН: А в ваше время лета производили разницу великую? Ужель неверности и измены самих в себе недостаточно для объяснения их несчастья?

БЕККЕТТ: Это зависит от того, сколько конкретно лет второй стороне. В наше время обычаи отличаются от ваших. Теперь есть такое понятие, как «возраст согласия», и если о нем забудешь, то напросишься на проблемы.

ДЖОН КЛЭР: [Вдруг с тревогой.] И какой это возраст?

БЕККЕТТ: Кажется, обычно шестнадцать. А что?

ДЖОН КЛЭР: [Слегка уклончиво.] Без особой причины. Будучи поэтом, я обыденно стараюсь вникать в суть вещей.

ДЖОН БАНЬЯН: [После паузы.] Что ж, пора мне и честь знать. Граф Питерборо не станет вечно волокититься с оглашением эдикта, а тропа моя трудна и конца не имеет. Беседы с вами просветили мой ум, и ежели завтра уготовано проснуться мне в казематах в Бедфорде, смею уверить, что нынешний курьез послужит мне забавою великой.

ДЖОН КЛЭР: Не скрою, мне было чрезвычайно отрадно познакомиться с вами, пускай и в столь туманных обстоятельствах.

БЕККЕТТ: Да, счастливо. И между нами: что вы на самом деле думали о своем Кромвеле?

ДЖОН БАНЬЯН: Ах, славный человек. [Не так уверенно, после паузы.] Хотя бы попервоначалу. И все же, вопреки всем его антиномическим убеждениям, не сомневайтесь, святым он не был. Ах, что ж. Оставлю вас наедине в сем боро Души. Доброй вам ночи, добрые люди. [БАНЬЯН устало уходит со сцены СЛЕВА.]

ДЖОН КЛЭР: И вам.

БЕККЕТТ: Ага, берегите себя. [КЛЭР и БЕККЕТТ наблюдают, как удаляется БАНЬЯН, а потом возвращаются к созерцанию пары на ступенях.] Ну, для круглоголового он вроде ничего. А ваши впечатления?

ДЖОН КЛЭР: [С легким разочарованием.] Он показался мне не столь высоким, как то выставляют иллюстрации. [После паузы.] Итак, говорите, в ваше время обо мне благосклонно отзываются. Всем пришелся по душе мой «Дон Жуан»?

БЕККЕТТ: Нет, то был Байрон. Вас уважают за стихи – за «Календарь пастуха» и отчаянные поздние вещи вроде «Я есмь». Дневник, который вы вели на пути из Эссекса, считается одним из самых душераздирающих документов английской литературы, и вполне заслуженно.

ДЖОН КЛЭР: [Пораженно.] Право, а мне казалось, я его выбросил! Так значит, в народной памяти отложилась моя дорога из тюрьмы Мэттью Аллена в лесу к дому моей первой жены Мэри в Глинтоне. Ах, какая тонизирующая одиссея, сколько подвигов я совершил, сколько мест повидал. [Пауза, пока КЛЭР недоумевающе морщится.] Еще раз, как все кончилось? Не припоминаю…

БЕККЕТТ: Вы о своей первой жене? Плохо. Когда вы пришли к ее дому – ну, скажем так, ее там не было. Но к этому времени вы уже нашли, как вы говорите, вторую жену, Пэтти, и она-то в итоге отправила вас в лечебницу здесь, на Биллингской дороге, где вы и умерли. Простите, что я так резок[165].

ДЖОН КЛЭР: Нет, это ничего. Теперь я помню. Некоторое время я жил с Пэтти и нашими детьми в так называемом Коттедже Поэта, в Хелпстоуне, но меня не могли снести, и вот… вам, очевидно, известно остальное. Впрочем, я нисколько не виню Пэтти, хоть она и испытывала ревность к моей первой жене, которую я любил больше.

МУЖ: Ей было пятнадцать. Ей было пятнадцать, когда все началось, эти делишки. Вот. Можешь рассказать полиции, если так хочется. Я снял камень с души.

ЖЕНА: Тебе никогда не снять его с души. Пятнадцать. Вот когда все было прекрасно, вот когда ты был довольнее всего. Пятнадцать.

ДЖОН КЛЭР: Ну, не такая уж и молодая.

БЕККЕТТ: Нет?

МУЖ: Да! Я был счастлив! Один ее запах, ее вкус – как утро в саду! И ее ощущение – она невесомая, не больше чем пушинка или капелька воды. Селия, это было великолепно.

ДЖОН КЛЭР: В общем порядке вещей. Пятнадцать – не очень рано, если смотреть широко. Не в деревне.

ЖЕНА: Ты мне отвратителен. Ты не лучше ползучей уховертки в грязи.