Иерусалим полностью

ДЖОН КЛЭР: Боюсь, это не новости. Минуло уж лет восемьсот.

БЕККЕТТ: [Сердито.] Ну, слушайте! [Мягче, испуганный собственной несдержанностью.] Слушайте, я только хотел сказать, что вас приняли в святые, если не углубляться. Уж конечно, этот факт перевешивает средства, из-за которых вы оказались в этом состоянии. Я думал, вас это обрадует.

ТОМАС БЕККЕТ: Обрадует? Что меня жгли огнем либо же вздернули на дыбе?

ДЖОН КЛЭР: О, вовсе нет. Нет, насколько я знаю, вас всего лишь самую малость порубили.

ТОМАС БЕККЕТ: Ах, молю, ни слова боле.

БЕККЕТТ: [КЛЭРУ.] Вот честно, помощи от вас никакой. [БЕККЕТУ.] Разве вас не утешает назначение в святые?

ТОМАС БЕККЕТ: [Очень расстроенно.] Видится ли вам, что утешает? Речете вы, что положен я в святые, однако где я ныне обретаюсь?

ДЖОН КЛЭР: Ну, это вопрос географии. Вовсе не теологии. Вы под портиком церкви Всех Святых в Нортгемптоне, на середине века после того, в который умер я, а значит, двадцатого. Мне сообщили, что давеча в нашу пользу закончилась Великая война с немцами.

БЕККЕТТ: Нет, недавно закончилась не великая война. Великая была раньше, хотя в ней тоже участвовали немцы, так что это простительное заблуждение. В Англии Первую мировую войну называли Великой только потому, что не знали, что будет другая.

ДЖОН КЛЭР: Еще более великая?

БЕККЕТТ: Это во многом зависит от точки зрения.

ТОМАС БЕККЕТ: [Изможденно.] Вопрошая о местопребывании своем, я лишь желал взять ответ, почто не рай окрест нас, ежели я святым наречен.

БЕККЕТТ: Да, согласен, на рай не похоже.

ТОМАС БЕККЕТ: Однако сие и не неугасающий огнь, что раю противолежит.

ДЖОН КЛЭР: О нет. Тут и вполовину не так плохо.

ТОМАС БЕККЕТ: Остается ль заключить посему, что сие чистилище есмь, край серый, где потерянныя духи блуждают, вотще о пустом рекущи, уловленные без срока во тьме?

МУЖ: [Хмуро, глядя в пустоту.] Выкинул и купил новые.

ЖЕНА: [ЖЕНА непонимающе сморит на МУЖА.] Что?

МУЖ: Простыни. Выкинул и купил новые. И перевернул матрас.

БЕККЕТТ: [ТОМАСУ БЕККЕТУ.] То, что вы сейчас сказали, кажется, очень похоже на правду.

ЖЕНА: [Смотрит на МУЖА, качая головой в недоверии и возмущении.] И это весь ты. Таким ты был и таким будешь всегда – потный, в майке, переворачивая матрас, чтобы спрятать весь свой срам. И что, она это видела? Сидела и смотрела?

МУЖ: Она плакала.

ЖЕНА: Ну вот. А я что говорила?

МУЖ: [Безнадежно.] Я думал, ну знаешь. Я думал, она рассиропилась из-за нахлынувших чувств.

ЖЕНА: О, не сомневаюсь. Не сомневаюсь, что так и было. Нахлынувшие чувства. Пока смотрела, как отец прячет ее кровь, потому что так гордился тем, что наделал.

МУЖ: [Словно впервые понимая, что наделал.] О боже. [После паузы из-за СЦЕНЫ раздается ОДИН УДАР ЦЕРКОВНЫХ ЧАСОВ.] Это… это час ночи, а раньше было полпервого, – или это сейчас полвторого, а раньше…

ЖЕНА: [Выходит из себя, взорвавшись.] Ой, заткнись! Заткнись! Просто заткнись! Время всегда одно и то же! Нам теперь не сдвинуться! Мы застряли на этих ступенях, в этой ночи, на веки вечные! [ЖЕНА снова начинает рыдать. МУЖ тоже прячет лицо в ладонях.] ТОМАС БЕККЕТ: [Понуро и обреченно.] Так значит, чистилище. Но молвили вы, что оне допрежь живы?

БЕККЕТТ: И снова – кажется, это зависит от точки зрения.

Они живы там, в своем времени, как и мы – в своем. Можно сказать, все уже мертвы, всегда. Как сказала эта женщина, мы все застряли. Возможно, все – и хорошее, и плохое – происходит с нами веки вечные. Разве это не рай и ад, которым грозят пасторы?

ТОМАС БЕККЕТ: Колико устрашающая мысль. Я льстил себя надеждою на лучшее.

ДЖОН КЛЭР: Я боялся худшего! Если это означает, что первая жена Мэри вновь будет со мной, то все тяготы жизни будут нипочем – и это само по себе уже есть рай.

БЕККЕТТ: Не говорю, что я в это верю. Я просто делаю выводы. Отец девушки, о которой я рассказывал, Джеймс Джойс – помню, как он мне говорил о своем интересе к мысли Успенского[166] – думаю, ее можно назвать «великим повторением жизни». Это оказало немалое влияние на вечный день в Дублине, который в различной степени фигурирует в его великих романах.

ТОМАС БЕККЕТ: Боле и боле лелею я надежды, что сие есмь лишь сон дивности необычайной и что – не ища уязвить вас – вы лишь плоды воображения моего. Должно статься, это не иначе как ночной морок, наведенный моими опасениями, что обидел я короля и наша прочная дружба не претерпит сего оскорбленья.