Иерусалим полностью

БЕККЕТТ: Она была милой и добродушной девушкой, полной энергии и света, как и предполагает ее имя. Если она старалась говорить ясно, то произносила чрезвычайно остроумные вещи. И танцовщицей была одной на миллион, а уж как изображала Чарли Чаплина – загляденье, хотя сомневаюсь, что вам известно его творчество.

ТОМАС БЕККЕТ: Сие имя мне неведомо.

ДЖОН КЛЭР: Чарли я знал много, но ни один Чаплин на ум не идет. Каких же он был манер, коли ваша подруга так метко ему подражала?

БЕККЕТТ: У него была особенная походка и усы, и он шевелил бровями. Лючия могла повторить все. Главным в его искусстве являлся пафос обездоленных или простых людей. Он изображал неустанного странника, вроде вас, только во времена, когда железные дороги стали длиннее и здания – выше. Он вызывал скорбь по великой несправедливости жизни, а потом смех при виде триумфов личности. Не думаю, что сам он был счастливым человеком. Помню, что читал кое- что у режиссера Жана Кокто… нет, не спрашивайте, слишком сложно объяснять… он упоминал, что Чаплин говорил что-то в том духе, будто главная печаль его жизни – что он разбогател, играя бедных.

ДЖОН КЛЭР: И снова мы завели речь о чувстве вины – впрочем, если бы главной печалью моей жизни было богатство, я вряд ли бы печалился.

ТОМАС БЕККЕТ: Возможно, тяготы богатых – те же, лишь обходятся дороже. Порою мнится мне, что сердце короля и доброго друга моих отроческих лет тягчится весом злата.

БЕККЕТТ: Что ж, если заговорили о чувстве вины, то вашему королевскому приятелю досталось. Вообще-то если подумать, досталось ему порядочно. Из-за того, что он с вами сделал, Рим во искупление назначил ему порку несмотря на то, что он король. Как я слышал, он встал на колени и все вытерпел. Значит, явно понимал, что заслуживает наказание.

ТОМАС БЕККЕТ: Короля секли, и он по доброй воле снес поругание?

БЕККЕТТ: Именно так. Общеизвестный случай. Как раз после вашей эксгумации, когда обнаружилось, что вы нетленны. Как по мне, так ему еще повезло отделаться одной только поркой.

ДЖОН КЛЭР: Я бы заставил его встать на колени и оттирать пол собора. Он бы до сих пор там ползал.

ТОМАС БЕККЕТ: [В ужасе.] Его секли. Короля секли. За то, что он сделал со мною.

БЕККЕТТ: В общем так. Скажем так, никто не говорил, что его засудили.

ТОМАС БЕККЕТ: Но если тако обошлись с ним, то что же он?..

БЕККЕТТ: Вы не захотите слышать подробности.

ДЖОН КЛЭР: Нюансы. Нет, здесь я согласен.

БЕККЕТТ: Вам будет легче без них. Незачем волноваться без необходимости.

ТОМАС БЕККЕТ: [Ворчливо и обиженно.] Нет. Нет, незачем. Ежели на то пошло, и вас не принуждали объявлять сии вести.

БЕККЕТТ: Не хотелось бы думать, что я испытываю вошедшее в поговорки терпение святого.

ТОМАС БЕККЕТ: Пытать мое терпение – меньшее из ваших преступлений, когда вы искали подсечь самую веру мою своими умствованиями.

БЕККЕТТ: Не искал я такого.

ТОМАС БЕККЕТ: И все же с небрежением отзываетесь об Эдеме и первородителях наших, вводите в мысли о срамной любви меж Евой и сынами ее и толико же упорствуете, что настал двадцатый век от рождения Господа нашего, а Господь не спустился на землю?

ДЖОН КЛЭР: Да, мистер Баньян, с которым мы давеча разговорились, озвучил те же жалобы ввиду зримого отсутствия Иерусалима.

БЕККЕТТ: [ТОМАСУ БЕККЕТУ.] Он никогда не придет. Так я понимаю. По крайней мере, Его никогда нет рядом, когда Он нужен, примерно как полицейский.

ДЖОН КЛЭР: В этих краях я слышал одно выражение. Только как же оно звучало? Оно несло значение слова «полицейский», но вдобавок намекало на сборщика податей или десятинника. Никак не вспомню, что это за выражение, но, возможно, оно придет в голову позже.

ТОМАС БЕККЕТ: [СЭМЮЭЛЮ БЕККЕТТУ.] Ежели, по речам вашим, никогда не придет Он, почем вам знать, что Он есть?

БЕККЕТТ: Полагаю, тут в дело и вступает вера. Для себя я предпочитаю думать, что Его неприбытие – необязательно знак Его несуществования.

ТОМАС БЕККЕТ: Но Он не говорит с вами?

БЕККЕТТ: Невелика важность, говорит или нет. Со мной многие не говорили, я со многими не виделся, но нисколько не сомневаюсь, что они существуют. И совсем не чувствую себя обойденным вниманием.

ТОМАС БЕККЕТ: Но ежли вам не случалось внять гласу Его…

БЕККЕТТ: Иногда кажется, что в долгом молчании есть своя сила.

ТОМАС БЕККЕТ: Вот оно что?

БЕККЕТТ: Так уж я думаю. [КЛЭР, БЕККЕТТ и ТОМАС БЕККЕТ впадают в задумчивое молчание. Долгая пауза.]

МУЖ: Я все это сделал. Я сделал все, что ты сказала. Я – все то, кем ты меня называла. [Пауза.] Но ты знала.

ЖЕНА: [Обернувшись к нему с презрительным взглядом.] О чем ты теперь заладил?

МУЖ: Говорю, что ты знала.

ЖЕНА: О чем знала?

МУЖ: О делишках.

ДЖОН КЛЭР: О нюансах. Он их имеет в виду.

ЖЕНА: Делишках? Говоришь, я о них знала?

МУЖ: Все время. Так и говорю.