Иерусалим: Один город, три религии полностью

Составной частью борьбы Юстиниана с раскольническими группами было строительство церквей в Иерусалиме и окрестностях. Он восстановил церковь на горе Гризим, построенную Зеноном в честь победы над восставшими самаритянами, и заново отстроил заложенную Еленой базилику Рождества Христова, которая сильно пострадала во время восстания. Самым масштабным христианским сооружением в Иерусалиме стала новая (по-гречески Неа) церковь Богородицы на южном склоне Западного холма, задуманная монахом Саввой и патриархом Ильей еще во время правления поборника монофизитства императора Анастасия. Неа (что означает «новая») как ее называли в Иерусалиме, была впечатляющим достижением архитектуры. Император Юстиниан дал совершенно определенные указания относительно размеров и пропорций строений, входивших в комплекс, и поскольку на самом холме для них просто не хватало места, архитекторам пришлось возвести огромные арочные опоры, которые поддерживали здания церкви, монастыря и больницы на три тысячи мест. Неа была единственной церковью Иерусалима, посвященной не какому-то определенному событию жизни Христа или ранней истории церкви, а целому богословскому учению, и, по-видимому, так и не завоевала до конца любви иерусалимских христиан. Во всяком случае, попыток восстановить ее после землетрясения 746 г. не было. Но она хорошо заметна на мозаичной карте Иерусалима периода Юстиниана, обнаруженной в 1884 г. при раскопках византийской церкви в Мадабе (Медве) на территории современной Иордании.

На мозаичной карте ясно видны две кардо с крытыми колоннадами по сторонам, западная подпорная стена, Сионская базилика и церковь Премудрости Божией, построенная Евдокией на месте, где, как считалось, стоял преторий Пилата (Avi-Yonah, 1954). Изображение отражает священную географию христианского мира, получившую значительное развитие со времен императора Константина. Палестина представлена как Святая земля, причем отмечены не только библейские места, но и новые постройки, памятники и монастыри, с помощью которых христиане обратили эти места в священное пространство. Иерусалим, обозначенный как «Святой город Иерусалим», помещен в самый центр карты – теперь это сердце христианского мира. До обретения Гроба Господня христиан учили игнорировать земной город и сосредоточиваться помыслами на небесном Иерусалиме, но к концу IV в. два Иерусалима уже совершенно слились в воображении христиан в единое целое. В этом можно убедиться, взглянув на великолепную мозаику в базилике Санта-Пуденциана в Риме: там изображен Иисус, наставляющий апостолов на небесах; позади него отчетливо видны очертания новых построек Константина на месте Голгофы. Иерусалим, таким образом, сделался христианским Святым городом, хотя и не всегда мог бы считаться городом милосердия. Слишком часто к проявлению его святости примешивались христианские междоусобицы, малопочтенные игры вокруг власти, подавление других религий.

И Юстиниан, и Зенон, желая утвердить православие в противоположность ересям, возводили церкви в честь Марии Теотокос. Образ Богородицы с младенцем Христом на руках стал символом, объединяющим всех православных, поскольку в нем нашел выражение главный парадокс вочеловечения Бога: из любви к нашему миру Слово воплотилось в беззащитного младенца. Трогательная нежность в отношениях между Марией и ее сыном отражает почти чувственную любовь Бога к роду людскому:

Ты простерла свою правую руку, о, Богородица, ты взяла его и подложила под него свою левую руку. Ты склонилась над ним и укрыла его своими волосами… Он протянул руку, обхватил твою грудь и стал сосать молоко, что слаще манны.

(Кирилл Иерусалимский, Гомилия на Успение Богородицы)

Точно так же христианские паломники ласкали и целовали камни и куски дерева, которых когда-то касалось воплощенное Слово. В определенных обстоятельствах подобная «осязательная духовность», вероятно, могла бы помочь такому соединению концепции вочеловечения с иерусалимским культом, при котором любовь между мужчиной и женщиной тоже понималась бы как путь к постижению трансцендентной реальности. Однако христианская традиция к этому, увы, так и не подошла. И, что не менее печально, трогательное зрелище божественной нежности не заставило христиан проявлять больше любви и сострадания к ближним. Несмотря на весь пафос беззащитности Слова, по крайней мере некоторые из них явно не отринули эгоистического стремления к власти и могуществу.