Анбода помолчала, что-то прикидывая в уме.
– Хорошо. Я передам талисман тебе, Ермунганд, – согласилась она наконец. – Но ты поклянёшься своей жизнью, что не причинишь вреда брату, отцу и сестре. Я наложу на тебя заклятие. В тот миг, когда ты посмеешь нарушить клятву, оно вступит в силу, и ты умрёшь. Понял, сын?
– Ты всегда объясняешь доходчиво, мама. Что я должен сделать?
Справа от тракта Ермунганд нашёл подходящую поляну, о которой просила мать, отнёс туда Желтоглазого, сложил костёр. Анбода села у огня, достала из-за пазухи мешочек и бросила в пламя пригоршню не то сушёных грибов, не то кусочков мха. Ермунганд и Чен слушали её монотонное, усыпляющее бормотание и упустили момент, когда поляна изменилась: раздалась вширь и превратилась в абсолютный круг, освещённый бледнозелёным светом. Анбода бросила в огонь ещё пригоршню и запела горлом что-то вроде: «Анум… Анум… Анум…»
А потом в круг стали входить они… Первым появился изящный белый конь с короткой чёрной гривой. Змей уставился на него в изумлении и вдруг увидел вместо коня человека с очень светлой кожей и тёмными волосами, стянутыми на лбу золотым обручем. Ермунганд мигнул, и наваждение пропало. Белый конь равнодушно отвернулся от него и отошёл в сторону.
На поляну выскочил высокий гнедой жеребец. Вздыбился, заржал яростно, но беззвучно, замолотил перед собой передними копытами. Ермунганд невольно отшатнулся, а перед ним уже стоял брат с сурово сведёнными бровями. Змей не успел опомниться, как Фенрир исчез, а гнедой жеребец выскочил из круга.
Сменившая его пегая кобыла обернулась девушкой. Её лицо было белым, как у отца, но правая щека багровела родимым пятном. Чертами девушка очень напоминала Анбоду. Змея царапнул неприветливый взгляд серых глаз, и образ растаял.
– Клянись, Ермунганд… Клянись жизнью…
Казалось, бормотание идёт отовсюду – от земли и с неба. Бледно-зелёный свет словно вытягивал из него клятву, и Змей с удивлением услышал собственный голос:
– Клянусь жизнью не причинять вреда своему брату, отцу и сестре.
– Ни действием, ни помыслом…
Ермунганд повторил.
– Теперь всё?
– Посмотри, что случится, если ты нарушишь клятву.
Спиной почувствовав, что сзади кто-то стоит, Ермунганд резко обернулся. Перед ним высился грозный вороной жеребец без единого светлого пятнышка. Передние ноги коня вдруг подломились в коленях, и вороной рухнул, завалился набок и захрапел в агонии. Плоть отваливалась от него кусками и разлагалась на глазах. Через секунду перед оторопевшим великаном валялся скелет.
– Заклятие сделает то же самое и с тобой, сын, если вздумаешь навредить брату, отцу или сестре. Не только действием, но и помыслом! Ни подосланный вор, ни наёмный убийца не сойдут тебе с рук.
Вот же ведьма! Ермунганд уже обдумывал, как обойти заклятие, но мать его переиграла! Змея захлестнуло бешенство. Тем временем колдовское свечение исчезло, поляна вернула себе прежний облик. Мать, по-прежнему сидевшая у костра, велела дать ей талисман. Ермунганд исполнил приказ.
– Я хочу, чтобы отныне эта вещь была у тебя. – Анбода пристально взглянула в вертикально вытянутые зрачки, и снова вложила кулон в ладонь Змея. – Продолжай войну, Ермунганд, и закончи её победой!
– Талисман теперь будет работать?
– Проверь.
Змей навёл кристалл на мать. Одетый в волчью безрукавку и кожаные штаны, он внешне был неотличим от брата. Анбоде на мгновение почудилось, что время сделало кульбит и вернуло её в день, когда с помощью талисмана Фенрир впервые управлял полётом стрелы. Впрочем, перед ней стоял не Фенрир…
Ермунганд повесил кулон себе на шею и указал на Желтоглазого, который слабо поскрёб лапой:
– Зверь просыпается.
Едва Анбода склонилась к волку, как за её спиной холодно прозвучало:
– Людям свойственно совершать ошибки, мама. Одни поправимы, другие нет. Ты совершила роковую.
– Какую же? – Колдунья обернулась к сыну.
– В моей клятве не было ни слова о матери.
АЛЬКА: ФЕНРИР
Следуя совету отца, Фенрир уговорил войско отступить в Химинбьёрг. Уговорил без талисмана. Уловив тошнотворный запах задолго до остальных, он помчался вперёд – выяснить, в чём дело. Запах привёл его на поляну, скрытую от тракта кустами. Над человеческими останками основательно поработали насекомые и падальщики, но Фенрир признал одежду и мешочек с сушёными колдовскими травами. Лицо матери, обуглившееся до костей, было неузнаваемым, но волосы принадлежали Анбоде. На поляне валялись и трупы его волков. Осмотрев их, Фенрир не нашёл следов оружия, казалось, звери загрызли друг друга. Охваченный внутренним оцепенением, Фенрир тупо работал руками, стаскивая ветви для погребального костра. Уложил их в некое подобие поленницы, бережно опустил на неё останки матери и своих волков. На грудь Анбоды положил её мешочек.
