Из котельной он уволился неделю назад. Клочков, заручившись согласием штабных, пристроил своих питомцев на должности в спорткомплексе, где они тренировались и играли. Касаткин числился физкульторганизатором. О своих служебных обязанностях он имел весьма неопределенное представление, они расписаны только на бумаге, а на деле же он был игроком «Авроры». Нормальная такая практика, отработанная годами и всех устраивающая.
— Ко мне не хочешь? — переспросила Анка.
— Не хочу, — признался он. — У тебя соседи мерзопакостные.
— Тогда идем к тебе.
Она произнесла это с такой непосредственностью, что совершенно невозможно было ответить отказом. Касаткин и не собирался. С того дня, когда произошло расставание с Юлей, порог его холостяцкой норы не переступала женская нога. Он выл бы волком от тоски, если бы не подготовка к соревнованиям. Последние дни жил в основном на работе. Уже и забыл, когда заглядывал домой.
Начал заранее извиняться:
— У меня не прибрано и поесть нечего…
— Пустяки!
Еду они купили в продуктовом. Магазин уже закрывался, полки были полупустые, поэтому досталось им всего ничего: две банки консервов «Скумбрия в масле», пачка мороженых пельменей и половинка порядком зачерствевшего черного хлеба.
Для Алексея это был обычный ужин, а для Анки, можно сказать, роскошный. Даже с повышенной стипендией в пятьдесят шесть рублей, которую получала, набирая на сессиях хорошие баллы, она жила очень экономно. Питалась, как правило, картошкой (десять копеек за килограмм), ржаной черняшкой (шестнадцать копеек буханка) и молоком по двадцать две копейки за бутылку, причем освободившуюся тару, как все студенты, прилежно складировала, а потом сдавала. Сыр по два с полтиной за кило и трехрублевая колбаса были для нее уже непозволительным расточительством. Но так жили все учащиеся техникумов и вузов, у кого не было родительской подкормки.
Анке, в отличие от Юли, однушка Касаткина показалась императорским дворцом. Отдельная кухня, отдельный санузел, и все это твое, личное, не надо делиться с соседями… Разве не парадиз?
Алексей по-быстрому собрал на стол: открыл обе банки со скумбрией, нарезал хлеб, поставил на плиту алюминиевую кастрюлю под пельмени. Пока закипала вода, ели сочившуюся маслом рыбу — клали ее на ломти хлеба и жевали. Касаткину мешали саднившие и распухшие губы, их немилосердно щипало от соленого, но это не умаляло его блаженства. Он наслаждался едой (только сейчас понял, как дико проголодался, обедал-то еще днем, за два часа до матча), теплом, исходившим от батареи, и, конечно, обществом Анки.
Он нашел у себя в загашнике полбутылки сухого грузинского вина. Под скумбрию и пельмени пошло за милую душу. Напряжение, вызванное валидольной игрой и последовавшим мордобоем, отпустило, он будто по морской глади поплыл, слегка колеблемый, расслабленный, не думающий ни о чем.
Анка что-то говорила о музыке, о планах Гуру и Мигеля организовать в Ленинграде рок-клуб, чтобы можно было легально концертировать по Домам культуры и прочим площадкам без оглядки на стражей с кокардами. Гуру уже и петицию составил, носил ее в горком, но лежит она пока без движения…
Касаткин слушал вполуха, поддакивал, а сам едва не мурчал от удовольствия.
Радио на кухне заиграло гимн, время близилось к двенадцати ночи. Все было съедено, вино выпито. Анка засобиралась домой, хотела успеть до закрытия метро. Касаткин, захмелевший и потому осмелевший, стал ее отговаривать:
— Куда ты пойдешь? Там холодно, темно… Оставайся!
— У тебя?
— А что? Диван у меня широкий. Разложим, прекрасно поместимся вдвоем… — И докончил, будто чертяка его за язык дернул: — Разве ты не за этим пришла?
Анка переменилась в лице, потемнела, задышала часто.
— За чем — за этим? Ты о чем говоришь?
— Ну за… — Сбитый с панталыку произошедшей в ней переменой, он не мог подобрать слов. — За чем еще девушки к парням ходят?
Она натянула на голову желтую, как одуванчик, шапочку, застегнула куртку и зашнуровала кроссовки. Выпрямилась и, буравя Касаткина глазами-шипами, сказала:
— Не знаю, зачем к тебе ходят девушки, но я пришла не за этим. Ты меня с кем-то перепутал, Леша. Спокойной ночи.
— Я провожу! — Он с запозданием протянул руку, но Анка уже вышла на лестничную площадку.
Он выскочил вслед за ней как был, в носках.
— Подожди! Давай вместе до метро… Мало ли кто на улице…
Она спустилась на этаж.
— Не надо, — донеслось снизу. — Я привыкла.
Топ-топ-топ — шаги ускорились. Зевнула парадная дверь, и все стихло.
Касаткин вернулся в квартиру. Сел на пуфик в прихожей, задумался. Томное очарование вечера вмиг улетучилось.
Обиделась? На что? Ничего такого он не сказал. Да, намек был пошловатый, но Юля бы восприняла как должное. Он и не думал, что Анка — недотрога. Чай, не комсорг, чтобы моральный облик блюсти. И знакомы не первый день…
Так он рассуждал, придумывая аргументы в свою пользу, а на душе скреблись кошки. Знал же, что с Анкой нельзя как с обыкновенной девчонкой. Даже как с Юлей нельзя. Она особенная, принципы у нее свои, и мыслит по-другому, не так, как все. А он ей про раскладной диван…
