Тяжело встал с пуфика, прошел на кухню, ополоснул тарелки и вилки. Заглянул в бутылку, надеясь, что в ней есть еще глоток вина. Не было. Сунул бутылку под раковину и пошел спать. После сегодняшнего матча Петрович распустил игроков по домам, разрешил сутки провести кому как вздумается. Касаткин уронил голову на подушку и закутался в ватное одеяло с твердым намерением весь завтрашний день проваляться не вставая.
Лечь-то лег, но сон еще долго не шел. Было холодно, он никак не мог согреться и ворочался с боку на бок, пялился в темную пустоту. Склизкая, противная змея одиночества заползала в сердце, и некому было ее отогнать.
Утром Касаткин проснулся разбитый, с раскалывающейся головой и, что еще хуже, с температурой. Померил — тридцать восемь и три.
Не иначе, вчера подхватил простуду, когда шел по улице в разорванной куртке. Еще и губы разболелись и за ночь надулись, как мячики.
Кое-как, трясясь от озноба, доплелся до ванной, глянул на себя в зеркало, ужаснулся. Глаза запали, вокруг рта все цветет красно-синим, похоже на клоунский грим. Небритая морда смахивает на собачью. В общем, хуже, чем после запоя.
Единственный плюс — сегодня не надо никуда идти. Хотя… как это не надо? В холодильнике шаром покати, да и лекарств бы каких-нибудь прикупить. От идеи вызвать врача он отказался. С температурой посадят на больничный, а через шесть дней выездная игра в Свердловске, против той самой команды, в которой обосновался Сухарев. С ним свои счеты. Будь Касаткин при смерти, и то бы вышел на лед.
Он нашел в недрах серванта аспирин, выпил. Когда немного полегчало, надел два свитера, зимнее пальто, стал натягивать сапоги. Слабость сковывала движения, пот лил градом, руки дрожали. Жила призрачная надежда, что вот сейчас звякнет дверной звонок, войдет Анка, увидит, в каком он состоянии, накричит на него, заставит лечь в постель, а сама и в магазин сходит, и в аптеку. Заварит ему крепкого чаю, сядет рядом, будет болтать о музыке, о новой песне Мигеля, о прожектах Гуру, и станет так расчудесно, что болезнь отступит.
Размечтался… Анка не пришла, и он выбрел из дома, слабый и качающийся на ветру, как былинка в поле. На ум пришло слышанное от Юли: у ее отца был знакомый чиновник-обкомовец, он имел право заказывать продукты по телефону с доставкой на дом. Вот бы пригодилось! Юля рассказывала, как курьер привозил в дерматиновом чемодане свежую телятину, баночки с дальневосточной икрой, сырокопченую колбасу, ананасы, армянский коньяк… По слухам, целая отрасль спецпайки производит, есть на заводах закрытые цеха, которые обслуживают только высших государственных деятелей.
Алексей им не завидовал. Не по себе бы стало, если бы к нему на дом возили в чемоданах дефицитные товары. Номенклатурщики — они ведь оторваны от народа, живут обособленно, считай, прячутся. Чем их жизнь отличается от тюремной, пусть и тюрьмы у них обставлены с комфортом? Что до дефицита, то на икре и ананасах свет клином не сошелся. Еда есть, с голоду не помрешь при наличии денег. Молочка в магазинах вкусная, выпечка тоже, ее всегда с избытком, и колбаса «Столовая» за два двадцать, вполне съедобная, и мясо когда-никогда выбрасывают на прилавки. А если чего недостает или качество не устраивает, иди на рынок, там тебе и свинина свежая, и говядина. Знай — плати.
Однажды Фомичев в порыве откровенности признался, что слушает по ламповому радиоприемнику немецкие и американские «голоса». Они критиковали Советскую власть, твердили, что в Союзе все плохо, а на Западе — рай. Касаткин не порицал Дениса и уж тем более не собирался доносить на него. Иностранные радиостанции ловили многие, они пробивались сквозь глушилки. Подумаешь, преступление… Но верить всему, что они вещают, это тоже, знаете ли, перебор.
Касаткин оборвал зашедшие не туда мысли. Бред начинается или как? Думал про еду, про доставщиков, а занесло эвона куда…
Сейчас к нему, будь он обкомовцем, курьер приехал бы с чемоданом совсем легким. Было не до еды — высокая температура, ломота и тошнота отбивали аппетит. Купил еще аспирина, а в гастрономе — гречневой крупы, десяток яиц за рубль и куриных сосисок (других не было). Подумывал, не прихватить ли для более интенсивного лечения поллитровку беленькой, но сам себя одернул. Он же не Хряк, чтобы от всех неприятностей спасаться водкой. А завтра тренировка, Петрович похмелья не простит.
День прошел как в мареве. Касаткин пробовал включать телевизор. По первой шел документальный фильм «Я — советский рабочий», от него слипались глаза. По второй до половины восьмого вечера была профилактика. А по третьей транслировали «Шахматную школу» и просветительскую передачу «Знаешь ли ты закон?». Сидел, зевал, затем выключил телик и окунулся в забытье.
