…Наутро он вместе со всеми приехал на тренировку. Обмануть Петровича не удалось, тот враз углядел разноцветные губы, обратил внимание на кашель и сипение, учинил допрос. Касаткин врать не стал, рассказал, как было. Клочков немедля погнал его в поликлинику, но Алексей чуть не на коленях выпросил у него три дня на восстановление. Дал клятву, что к отъезду в Свердловск будет здоров как бык. Получил увольнительную и уехал домой долечиваться.
Честно глотал жаропонижающие, рассасывал по старой советской методике таблетки стрептоцида, пил тошнотворную смесь молока с содой, маслом и прополисом, дышал над вареной картошкой, парил ноги в тазике с горячей водой и горчичным порошком… На четвертый день хворь отступила. Температура спала, кашель поутих и уже не отдавался болью в бронхах. И хотя в теле еще ощущалась разбитость, Алексей собрал волю в кулак и прибыл на базу.
С делано-бодрым видом отчитался перед Клочковым о первоклассном самочувствии. Петрович с сомнением оглядел его, что-то проворчал, но на лед выйти разрешил.
Тяжкая это была тренировка… Дыхание сбивалось, ноги подгибались, амуниция казалась сделанной из свинца, как скафандр водолаза. В один из моментов, чтобы устоять, он навалился на клюшку, как на трость, она поехала по льду, и он в довершение всех бед расплющил бы себе нос, но проезжавший мимо Анисимов ухватил его за предплечье, отвез к борту. Сказал полушепотом, таясь от Клочкова:
— Постой, отдышись… Ты белый весь.
Касаткин не верил глазам и ушам. С чего это Анисим заботу проявляет? Не этот ли человек меньше года назад партнерам кости ломал?
— Поговорить надо, — продолжал капитан «Авроры», не глядя на собеседника. — После тренировки зайдем в кафе, посидим?
Еще одна новость! Никогда Касаткин не удостаивался чести обедать с Анисимовым. Ловушка? Заманит, припомнит старое, снова втянет в драку… А для драки силы нужны, которых нет.
Но не показывать же, что струсил… Касаткин отдышался, поправил шлем, кинул коротко:
— Лады. Посидим.
Тренировку Николай Петрович провел по укороченной программе. Решил, что не следует слишком загонять хоккеистов перед дальней дорогой. А может, Касаткина пожалел, ибо не могло укрыться от его зорких глаз, что тот еще не в кондиции.
Так или иначе, в три часа дня Касаткин и Анисимов уже сидели в чебуречной на проспекте Максима Горького. С недавних пор в меню здесь добавили алкогольные напитки. Алексей не сомневался, что Анисимов закажет себе графинчик, но нет. На столе кроме еды появилась только бутылка кавказской минералки.
Обжигающие чебуреки ели традиционно с помощью трех ложек. Двумя зажимали чебурек, как щипцами, и кусали, а в третью собирали вытекавший из надкушенного места бульон. Не слишком удобно, зато и руки не пачкались, и ни грамма продукта не терялось.
Запахи раздразнили Касаткина, и он впервые с начала болезни ел в охотку. Анисимов жевал без энтузиазма, настраивался на разговор. Помолчав минут пять, бросил ложки с недоеденным чебуреком в тарелку, вытер рот квадратиком оберточной бумаги, заменявшей салфетки, и сдавленно выговорил:
— Это я Фому убил.
Касаткин как раз закинул в рот порцию бульона и поперхнулся. Подавляя приступ кашля, захрипел:
— Фомичева?.. Ты?.. Как?!
Анисимов наклонился вперед, заговорил чуть слышно, озираясь на сидевших за соседними столиками:
— Там, на Волхове, схлестнулись… Я поддатый был, вышел на берег, гляжу, а он какую-то каменюку рассматривает. Они вдоль речки стояли, помнишь? Нам еще местные говорили, что это идолы языческие…
— Помню. А дальше?
— Я подошел, а он как шарахнется от меня. По траве шагов не слышно, еще и поток глушит. Не ожидал, наверное. Испугался… А я ему: смотри с обрыва не свались! Берег в том месте крутой, под откос.
— А он?
— Распсиховался, гнать меня стал, толкнул. Ну и я его тоже. У него нога по сырой траве — вжик! Руками замахал — и в воду…
— А ты?
— Я сразу за ним. То есть не сразу, минуты три полз. За корни цеплялся, за стебли… Мог и сам туда же плюхнуться. А когда спустился, его не было нигде. Ни в воде, ни на берегу. Там стремнина, унесло…
— И что, он даже не вскрикнул, когда упал?
— Нет. Я только плеск услышал. Может, головой об корягу какую стукнулся… Сознание потерял, а дальше под воду затянуло. Такое бывает.
Анисимов налил в стакан минералки, проглотил ее, привычно ткнулся носом в сгиб локтя.
У Касаткина от услышанного пропало всякое желание есть. Он растерянно помешивал ложкой вязкую пахучую жижу на дне тарелки.
— И ты не искал его?
— Искал. Сначала в речку слазил, потом пошел по берегу, смотрел, звал… Тишина. Завернул в поселок, сидел там в пивнухе, нарезался как свинья…
— Да, ты тогда пьяный на базу пришел. — В голове у Касаткина, как очертания силуэтов на проявляемой фотопленке, проступали события того трагического дня. — Никто и подумать не мог…
— А я никому и не говорил. Что я, совсем ку-ку? Мне бы убийство припаяли, и на зону.
— Почему же мне рассказал?
Анисимов отломил кусочек хлебного мякиша, скатал из него пальцами шарик.
