Необязательный приятельский разговорчик. Любовь, близость, подготовка к свадьбе, затем размолвка, расставание — как не бывало. Касаткин говорил и не чувствовал ничего. Эта женщина, которую он месяц назад называл единственной и уникальной, превратилась в одну из всех. Перефразируя хрестоматийные строчки, сказал бы: ни божества, ни вдохновенья.
Но Юля мыслила иначе. Цеплялась за него васильковыми глазами, не желала отпускать.
— Ты совсем к нам перестал заходить. И не звонишь…
— Я звонил, ты не брала трубку.
Она стушевалась.
— Со мной случается, извини. Перепады настроения и все такое. Могу иногда разной чепухи наговорить, потом жалею. Ты ведь не сердишься?
Алексей дернул плечами в неопределенном жесте.
— Не сержусь.
Это было истиной. Он не испытывал ни злости, ни обиды. Вообще ничего.
Юля приободрилась. Неужели переменила свое отношение? Он теперь на коне, то есть на коньках, опять в основной команде, впереди матчи с грандами. Если поднапрячься и показать себя с лучшей стороны, то планы относительно переезда в Москву, попадания в сборную и всего прочего, которые он взахлеб расписывал ей в начале лета, вполне могут осуществиться.
— А по телевизору тебя скоро покажут?
Вот что ее волнует. Сам по себе он не представляет для нее интереса, важны его слава, популярность, положение в обществе. А быть показанным по телевизору — это, в рамках ее мировоззрения, высшая ступень почета.
Касаткин вновь дернул плечами.
— Не знаю. Будем играть с армейцами, может, и покажут. — И перевел на другое: — Как ты? Как папа?
Спросил просто так, из вежливости. А Юля сочла, что ему в самом деле любопытно, и затараторила:
— Мне общественную нагрузку в университете дали: веду кружок по переписке со студентами из развивающихся стран. А папа… Он весь в своих исследованиях. Недавно открытие сделал, газеты об этом писали. Не читал?
— Нет. Мне сейчас некогда.
— Понимаю… Он у одного частного коллекционера купил старинную рукопись, список с очень древнего летописного свода, чуть ли не времен князя Игоря. Рукопись длинная, написана по-древнеславянски, он ее расшифровал. Но до сих пор неизвестно, подлинная она или нет.
— А эксперты? Они же должны отличить настоящую от фальшивки.
— Два эксперта подлинность подтвердили, два сказали, что подделка. Ни туда и ни сюда. Но папа верит, что она настоящая. И я тоже верю… — Она спохватилась, приподняла рукав, под которым, на тонком запястье, сверкнули часики. — Ой! Мне пора. Ты позвони, хорошо? У нас дома номер телефона поменяли, я тебе новый запишу.
Юля расстегнула пряжку портфеля, сунула руку в кожаное нутро и ахнула.
— Это не мой! Не мой портфель! Папе из Индии в подарок два одинаковых прислали: один мне, другой ему. Я их вечно путаю. И вместо своего папин взяла!
— Вернись, поменяй, — порекомендовал Касаткин.
Ему уже надоел ее щебет (а когда-то готов был слушать часами!), подумывал, как бы поскорее от нее отвязаться.
— Послушай! — Юля протянула ему портфель. — Ты не занят? Отнеси, пожалуйста… Я опаздываю! Папа дома, отдашь ему.
Касаткин не ожидал такого, отстранился.
— Юль, я тоже спешу… Да он мне и дверь не откроет. Мы с ним ругались…
— Он уже все забыл, сам как-то спрашивал меня, куда ты пропал и почему не заходишь… — Она сунула ему портфель, молитвенно сложила ладошки в черных перчатках. — Леша… пожалуйста! У меня через полчаса занятия кружка, я и так опаздываю… Спасибо!
Юля отскочила от него, чтобы не дать ему шанса вернуть портфель. Помахала рукой и, убегая к трамвайной остановке, прочирикала:
— Я тебе вечером позвоню! Обязательно!
И упорхнула.
Он чертыхнулся, взвесил жесткий, затвердевший на холоде портфель. Вот незадача! Навязала так навязала. Вместо того чтобы ехать домой и готовиться к завтрашнему вылету в Свердловск, надо идти к несостоявшемуся тестю. В воображении Алексея предстало морщинистое лицо профессора Миклашевского, его осуждающий взгляд из-за очков в золотой оправе. «Ничего-то вы в жизни не добились, молодой человек… И как собираетесь обеспечивать мою дочь?»
Да никак не собираюсь! Все прошло, все умчалося в невозвратную даль, уважаемый Геннадий Кириллович. Остыл я к вашей дочке, не вызывает она у меня ни малейшего влечения. Так что хоть беситесь, хоть топайте ногами, но ни она, ни тем более вы с вашими связями, деньгами и обкомовскими друзьями мне без надобности.
А раз так, то от реакции профессора на появление бывшего претендента на роль зятя ничего не зависит. И не будет он беситься и ногами топать — не тот характер. Если и правда одолел его старческий склероз, то, вероятнее всего, обменяются приветственными фразами. В худшем же случае Миклашевский насупит брови, как филин, спросит, почему это Юля доверила драгоценное имущество какому-то проходимцу. Но с Касаткина не убудет. Ввернет в ответ что-нибудь едкое, чтобы профессор от возмущения варежку разинул, и — адью!
Настроив себя таким манером, Алексей скорым шагом добрался до знакомого дома, поднялся на допотопном лифте и позвонил в дверь профессорской квартиры.
