Не послушал его Анисимов, подловил Сухарева, когда тот продирался с шайбой вдоль борта, с разгона поддел его плечом и впечатал в калитку. Это было сделано мастерски, Касаткин не раз наблюдал такие маневры в исполнении Анисимова на тренировках и в матчах. Но сейчас в удар было вложено столько энергии и злости, что Сухарев взмыл над площадкой и перевалился через борт к ногам сидевших на скамейке запасных.
— Есть! — Анисимов удовлетворенно хлопнул перчаткой о перчатку. — Теперь до сирены не прокашляется…
К нему подъехал арбитр, показал: штраф — две минуты.
Анисимов возмутился:
— За что?! Прием чистый!
Он был прав: хоккейный регламент позволял обходиться с соперником с известной долей жестокости, если силовая борьба велась технически верно. Но трибуны неистовствовали, видя, как очумевший Сухарев с усилием поднимается на ноги. Он был в нокдауне, плохо соображал, что происходит. И судья настойчиво подтолкнул Анисимова к калитке, на которой обозначилась продольная трещина.
Анисимов взмахнул клюшкой. Досталось бы и арбитру, если б Чуркин и выехавший из ворот Дончук не схватили своего капитана за руки.
— Анисим, брось!
Тот крыл всех и вся сочным матом, но позволил увести себя с площадки. Хозяева получили численный перевес, чем и воспользовались. После массированной атаки на пятачке перед Дончуком образовалась давка, кто-то из свердловчан подтолкнул шайбу, и она вползла в ворота. Хорошо еще, через четырнадцать секунд прозвучала сирена, хозяева ничего больше сделать не успели, и матч завершился со счетом шесть — пять в пользу ленинградцев.
Никогда еще Касаткиным не овладевала такая смертельная усталость. Он ввалился в раздевалку и мешком сел на скамью, разбитый и изнуренный, словно не в хоккей играл, а сутки напролет вагоны разгружал или, как бурлак, тащил по Волге нагруженную доверху плоскодонку.
Он отдавал себе отчет в том, что свершилось поистине историческое для него событие. Впервые выиграл матч в основной команде. Более того, это была первая победа «Авроры» в сезоне. Полагалось радоваться, но сил не было. К тому же нынешняя победа радикально ничего не изменила. «Аврора» с четырьмя очками все так же замыкала таблицу чемпионата. От спасительного девятого места ее отделял один балл, так что главные бои за выживание в «вышке» еще впереди. Уже через три дня — выезд в Воскресенск, где командой руководит обозленный на Ленинград Силин, а тамошние ребята не чета сегодняшним, идут в призовой тройке, матерые зубры. Еще и Шкут выбыл…
Вошел Клочков. Оглядел свою истомленную армию, изогнул губы. Небывалое зрелище: Петрович улыбается! Это было выше всяких похвал и поощрений. Ради этого стоило и на льду пластаться, и соперников не щадить.
Клочков собирался что-то произнести, но позади него открылась дверь, и в раздевалке появились новые действующие лица — три человека в двубортных пальто темно-серого цвета и меховых шапках. Судя по погонам, два милицейских сержанта и один лейтенант.
У Касаткина отчего-то закололо в груди. С того памятного вечера, когда наряд в Ленинграде ворвался в квартиру Анки, встреча с милиционерами не предвещала ничего хорошего.
Так и есть! Эти трое пришли по его душу. Лейтенант обвел взглядом раздевалку, достал из кармана маленькую прямоугольную фотокарточку, сверился с изображением на ней и шагнул к Алексею.
— Гражданин Касаткин?
— Я…
— Встаньте! Оружие есть?
— Нет… Откуда?
— Вопросов не задавать! Протяните руки!
Касаткин, ничего не понимая, повиновался. Встал со скамейки (суставы при этом немилосердно заныли), протянул мокрые от пота руки, с которых только что снял хоккейные перчатки. И на них сомкнулись стальные наручники.
Все из команды, кто был рядом, включая Николая Петровича, следили за происходящим, раскрыв рты. И молчали, будто языки проглотили. Лишь Анисимов из своего угла проговорил глухо:
— За что его?
Лейтенант на говорившего не взглянул, он обращался к задержанному:
— Гражданин Касаткин, вам придется проехать с нами. Вы подозреваетесь в убийстве Миклашевского Геннадия Кирилловича.
Вот чего он не знал. Тридцатого октября, то есть накануне вечером, Юля вернулась из университета и нашла отца мертвым. Он лежал на полу возле своего письменного стола. Дверь в квартиру была заперта, сработал захлопывающийся замок, однако все говорило о том, что перед смертью профессор с кем-то общался. И общение это имело для него трагические последствия.
В квартире все было перевернуто вверх дном: дверцы шкафов из гэдээровского гарнитура распахнуты, оттуда на палас вывалено содержимое, ящики комода выдвинуты, бумаги со стола разметены по полу… Профессор, как гласило заключение судмедэкспертов, скончался от сердечного приступа, но на его теле были обнаружены следы побоев, а это означало, что говорить о естественных причинах летального исхода не приходится.
