Страх, что его накроют здесь, отсутствовал. Он не был по природе фаталистом, но осознавал: не за тем провидение позволило ему вырваться на волю, чтобы упрятывать обратно. Он должен что-то сделать, как-то изменить свою судьбу.
Прилег с твердейшим намерением в тишине и покое рассудить здраво, сложить воедино разрозненные факты, но вместо этого ухнул в клейкий, засасывающий сон. После нервотрепки, связанной с побегом, организм взывал о пощаде и отдыхе.
Раскладушка под Касаткиным закачалась, как палуба шхуны, рассекающей океанскую гладь. И вот он уже представил себя бравым моряком, который лезет на мачту, чтобы подправить снасти. А внизу стоит Клочков, да не в своей комичной пиратской повязке, а в капитанской фуражке с якорем, и, задрав голову, надсаживает медную гортань:
— Каса-аткин! Грот подтяни… Да не так, проглоти тебя кальмар! Сильнее за шкот тяни, сильнее! И про корму не забывай!
При чем здесь корма и какое отношение она имеет к парусам, Касаткину узнать не довелось. Лицо Николая Петровича внезапно исказилось, и он во всю мочь застучал-заколотил подзорной трубой о железный бак, выросший рядом с ним, как гриб из земли. Грюк, грюк, грюк!
— Леша! Эй! Ты где?
Касаткин в первое мгновение чуть с мачты не свалился. Как это — где? Вот же я, на грот-брам-бам… хрен знает какой рее! Ужели Петрович не видит? Приставил бы свой оптикус к глазу — сразу бы разглядел.
А дальше — еще чуднее. Густой рык Клочкова преобразовался в высокий женский голос:
— Леша! Ты там? Открой, это я!
Тут Касаткин и проснулся. Подскочил на раскладушке, заозирался, спросонья долго не попадал ногами в ботинки. А двери гаража сотрясались от громыханья, и снаружи — уже явственно и определенно — летел голос Анки:
— Леша! Да открой же ты!
Встал, наткнулся на невидимый верстак. В гараже было темно. На улице уже свечерело, а лампочку он выключил, когда лег поразмышлять. Вслепую нашарил засов, отодвинул. Двери распахнулись, и в гараж ворвалась Анка. В свете уличных фонарей он разглядел ее растрепанные волосы, побледневшие щеки.
Обнял, прижал к себе. Получилось неосознанно, а она и не противилась. Приникла к нему, задышала часто и прерывисто.
Он провел рукой по ее макушке.
— Что с тобой?
Она всхлипнула.
— Шуру… повязали!
Было так. Анка с Шурой доехали на автобусе до Анникова проспекта. В целях конспирации стояли в разных углах и делали вид, будто друг с другом не знакомы. Из тех же соображений, выйдя на остановке, шли к дому Касаткина порознь, соблюдали дистанцию. Потом Шура в своей приметной жэковской спецовке и с деревянным ящиком в руке вошел в подъезд, а Анка осталась стоять во дворе. Чтобы не привлекать внимания, села на качели и стала потихоньку раскачиваться. По росту и комплекции она вполне могла сойти за школьницу, так что невинное детское занятие никого бы не удивило.
Она не помнила, сколько прошло времени. Во дворе было пустынно, погода не располагала к прогулкам, даже старушки вместо того, чтобы оккупировать скамейки, грелись по квартирам. Анка и сама продрогла на ветру, ее припорошило сыпавшимся с неба пушистым снежком.
Вдруг дверь подъезда распахнулась, и из дома вышел Шура. Вернее, «вышел» — сказано неправильно. Его вывели под руки два милиционера, а третий нес ящик. Шура не сопротивлялся, молчал и старательно не смотрел в сторону Анки — боялся выдать ее неосторожным взглядом.
Она прямо-таки примерзла к сиденью. С замиранием сердца проследила, как Шуру через арку вывели со двора, после чего бросилась туда же. Увидела, как его сажают в «бобик» (не тот ли, на котором Касаткина доставляли к дому Миклашевских?) и увозят по проспекту в затянутую вечерним сумраком даль.
Выслушав Анку, Алексей вслух обозвал себя тупицей и мысленно прибавил еще несколько выражений, не предназначавшихся для женских ушей.
Как же он мог не предвидеть, что милиция после его побега устроит засаду, причем не где-нибудь снаружи или на лестнице, а прямо в квартире. Это же элементарно! Сидят себе топтуны в тепле и уюте, пьют грузинский чай из его же, Касаткина, запасов и ждут, не пожалует ли кто-нибудь. А тут — Шура. Алексей представил, как он вскрывает своими отвертками замок, входит в квартиру и попадает в милицейские объятия.
Следует признать, что Шура вляпался по самое не хочу. Никакие легенды не спасут.
— Он будет молчать, — заверила Анка. — Ничего не скажет.
В стойкости Шуры Касаткин не сомневался. Но загвоздка в другом. Следователь Колокольников не лаптем щи хлебает: и без всяких показаний дотумкает, для чего Шура лез в квартиру. Поймет, что беглый каторжник скрывается где-то у подпольных музыкантов, и начнет хватать их одного за другим. Дойдет очередь до Хряка, учинят обыски, нагрянут и сюда…
— Надо уходить! Теперь здесь опасно…
Алексей сдернул с крючка на стене старенькое, но еще не слишком драное пальтецо, напялил на себя. Так и теплее будет, и какая-никакая маскировка.
— Заскочим ко мне, — предложила Анка. — У меня немного денег под матрасом, еда в холодильнике…
