Но я должна.
Мне хотелось материться. Он понимал столько всего сложного, но не понимал русских выражений.
И все равно я его любила.
За полчаса тряски у меня, кажется, раскрошились зубы, переболтались мозги и мертвецки устали колени. Кузов армейского грузовика – это не поезд, не самолет и не хотя бы автобус. Это – дерьмо собачье.
Справить нужду меня водили под конвоем. Рук развязывать не стали – приказали стягивать штаны так. Сначала с одной стороны, потом с другой. Одеть – проблема. Забрызганные штанины не добавили хорошего настроения.
Кормили всех наспех чем-то похожим на тушенку в банке. Открывали армейскими ножами; меня толкнули сидеть под деревом.
Злой командир, как я и думала, резко и отрывисто допрашивал Канна – тот скалился, оправдывался и косился в мою сторону с ненавистью.
«Блин, задал ты мне задачку Дрейк…»
Я не провела в чужом мире и часа, а чувствовала себя так, будто прошла с рюкзаком в полцентнера весом и по горным тропам половину России.
Когда мне бросили под ноги вскрытую банку с мясом, я едва на нее взглянула – пребывала в судорожной медитации – перебирала воспоминания.
«Окружай себя зеркалом, – учила Тайра. – Формируй его плотным, очень гладким, без единой трещины. Цельным шаром…»
Проблема заключалась в том, что я не умела делать так, как она.
Дрейк рассказывал другое: «Люди реагируют на тебя, пока твой физический и астральный план соединены. Стоит астральному плану переместиться в другое место, и твое физическое тело, даже если оно находится рядом с людьми, перестанет привлекать чужое внимание…»
Но как их разъединяют?
«Нужно перестать здесь быть, – ответил бы Начальник. – Перестать быть там, где ты есть. Без прыжка».
Стоянка длилась уже несколько минут. У меня в запасе в лучшем случае десять, и нужно успеть убежать, как можно дальше.
Под чавканье, резкую и незнакомую уху речь, под шорох многочисленных подошв я плотно сомкнула веки и погрузилась в псевдотишину.
Более в моем сознании вокруг меня никого не было.
Те же березы, тот же лес, тишина. Мы с мамой когда-то ходили в такой лесок, чтобы сложить костерок, поджарить на нем сосиски, посидеть возле янтарных углей. Так, когда мне было лет четырнадцать, мы провожали осень – желтую, яркую, еще теплую. Ловили момент, когда листья делались золотыми, но еще крепко держались за ветви, нежились в лучах не слишком теплого уже солнца. Иногда предварительно замачивали в кастрюле мясо на шашлыки; и куталась в теплый шарф одетая в легкое пальто бабушка.
Мне чудился дым, и этот дым, подхваченный ветерком, часто менял направления – иногда мирно тянулся в небо, иногда шел вдруг рассеянной полосой вдоль земли. Бабушка терла слезящиеся глаза и переставляла низкий походный стул; у меня в руках старенький, еще пленочный фотоаппарат «Canon».
– Сколько елочек! – восхищалась мама. – Нужно выкопать парочку, все равно их забьют высокие деревья. А так посадим у себя – вырастут, будут радовать.
Мне – четырнадцать. И я почему-то не помню о том, что елочки эти уже давно вытянулись в саду у простенькой ограды, что они вдвое выше меня ростом. И что бабушка уже выбросила изношенное пальто – пыталась чинить, но не смогла так, чтобы не видно.
А небо режет синевой глаза. Прозрачно, тихо, солнечно.
– Дин, ты нанижешь мясо на шампуры?
– Мам, не хочу мазать руки…
Мои руки еще совсем гладкие, «детские». На пальце дешевое, но симпатичное колечко – подарок подруги со школы.
– У нас вода в бутылках, отмоешь потом.
– Ладно, – ворчу я, соглашаясь, – только схожу в туалет.
И меня не смущает отсутствие на безымянном пальце кольца с вращающимся символом бесконечности – клятвы в вечной любви Дрейка.
