– Простите, – произнесла на английском (здесь мне не требовался браслет), – я нашла ее на полу. Не знаю, куда поставить.
– Оставьте у меня на столе, я уберу.
Взгляд глаз цвета виски скользнул по незнакомому томику, задержался на названии, затем скользнул мне на лицо.
Чтобы не провоцировать ненужных вопросов из-за своей одежды, акцента или чего бы то ни было, я кивнула.
– Спасибо.
А после поспешила на выход.
Моя миссия в Дублине завершена: сегодня в нашей коллекции «солдатиков» отряда специального назначения прибавится спящий до нужной поры доктор.
– Как все прошло?
– Идеально. Он вернулся?
– Да. Спит.
– Кто следующий, Дрейк?
Начальник задумчиво постучал подушечками пальцев по поверхности стола.
– Эльконто, – пауза. – Правда…
И тишина.
– Что «правда»?
– Правда, тебе придется взять с собой бутылку алкоголя. Желательно местного, но об этом я позабочусь – дай мне пару часов.
– А зачем мне алкоголь?
– Затем. Что у нашего будущего снайпера пока вдребезги разбито сердце.
Дрейк не рассказал мне ничего о мире Эльконто – отделался крайне простым описанием: «Тебя ждет тихий рыбацкий городок, в котором, кроме редкого прибытия торговых кораблей в порт, ничего не случается. Дэйну, которого ты найдешь на пирсе, просто отдай бутылку – она сделает свое дело. Встречу он проспит».
А меня, как ни странно, интересовало все: что это за мир, чем он живет? Как называется маленький и тихий городок нашего будущего снайпера? А еще – кто разбил Дэйну сердце?
В целях конспирации Начальник заставил меня облачиться в длинный серый плащ с капюшоном, сказал, что такие носят добропорядочные крестьянки. Спрашивать о том, какие плащи носят «не добропорядочные крестьянки», я не стала – Дрейк опять торопился отбыть в кабинет и погрузиться в процесс «отслеживания следов Карны». И погрузился.
А я теперь стояла возле старых деревянных бочек, сваленных в кучу, и смотрела на одинокую фигуру сидящего у воды человека.
Дэйн. Наш любимый Дэйн. Уже такой же высокий и плечистый – бугай-здоровяк, – но без косички. Ежик на его голове был отросшим и вихрастым, спину и руки покрывала простого кроя рубаха. Широкие штаны закатаны до колен, чтобы не промокли, – ступни Эльконто опустил в воду.
Поздний вечер. Часов одиннадцать – половина двенадцатого. На небе переливались звезды, но привычной взгляду Луны нигде видно не было – вероятно, она вообще здесь никогда не всходила.
Пахло рыбой, подгнившими досками и чем-то застарелым – не то мочой, не то пролитым спиртным. А, может, и тем и другим сразу. Привязанные к столбикам, как коровы в стойле, покачивались у подмостков прижавшиеся друг к другу лодки.
Эльконто пил.
Дрейк даже не сказал, так ли его в этом мире зовут – чертов любимый торопыга.
«Оставь в пределах его видимости бутылку и уходи», – задача проще некуда.
Казалось бы. Казалось.
Но отчего-то я не спешила. Быть может, потому что такая знакомая мне фигура в этот момент источала невероятной силы печаль.
«А что случится, если я с ним поговорю? Ведь ничего. Если разговор пойдет не так, прыгну назад, затем повторю дубль два – не впервой».
Поговорить со снайпером мне почему-то хотелось. Может, потому что мы всегда с ним разговаривали по душам – и не важно, что мир другой, что незнакомая деревня, что иное время.
И я на свой страх и риск двинулась ближе.
Скрипя досками и морщась от пропитавшего весь местный колорит аромата рыбы и птичьего помета, я подошла к Дэйну, намеренно выдавая свое присутствие шумом ткани, присела сбоку. Ноги в воду опускать не стала – согнула в коленях, подтянула к себе. Предварительно открытую бутылку поставила между нами. Спросила тихо:
– Пьешь? – и, не дожидаясь ответа, добавила: – Выпьем вместе?
Эльконто молчал. На меня он даже не посмотрел, не обернулся, но мне хватило света, чтобы рассмотреть его, словно высеченный из гранита, профиль. И кое-что еще. От этого «кое-чего» мое сердце сжалось так сильно, как, наверное, никогда до того.
Дэйн плакал.
Не как сопляк, размазывая сопли по лицу, но скупо, по-мужски. Просто позволял слезам катиться по небритым, частично измазанным грязью щекам и капать с подбородка. Он весь источал боль – был в этот момент единым комком боли, – и ни за что и никогда не пошел бы кому-то жаловаться на это. Монолитный Дэйн. Полностью разбитый изнутри.
– Ты чего? – спросила я тихо. Спросила, будто и не существовало между нами временного провала, будто и не изменялось прошлое. Почти та же кухня, тот же особняк. Только вокруг не стены уютного дома, а плеск воды и деревянный скрежет бортов лодок друг о друга.
– Пей, слышишь? Станет легче.
Он молчал. И в молчании его слышалось: «Не станет».
– Станет, я знаю, – добавила я едва слышно. – Я знаю.
А он вдруг приложил к глазам ладонь. Впервые швыркнул носом, устыдился. Отвернулся от меня совсем, долго молчал. Я думала – не заговорит. Думала, посижу, а через минутку пойду, потому что нет для человека в момент печали правильных слов. Их сложно найти. Но я хотела попытаться.
Но он вдруг, так и глядя на воду в другую сторону, вдруг произнес:
