Пока Мак судорожно соображал, как избежать сценария изнасилования, в котором он, наконец, поддастся, потому что временно забудет, кто он такой и кто находится перед ним, эта сволочь опустилась на колени и взяла его член – все еще мягкий – в свой горячий рот. Начала совершать всасывательные движения, ласкать языком головку.
Он зарычал от бессилия.
Он был противен себе в этот момент – беспомощный, спутанный, неспособный противостоять накатывающим в мозгах чужим волнам сладострастия. Он не должен так – он мужчина, он – охотник, он…
Член оживал, потому что боли не было, потому что он забывал, что это не Лайза.
– Пошла… нах№й.
– М-м-м, а ты такой хороший. Вкусненький. Ну, давай, еще маленько, уже почти…
Аллертон взревел изнутри. Если все продолжится в таком темпе, то где-то далеко отсюда, в бездушном монстре-инкубаторе, вырастет его ребенок. Его. Ребенок. Будет ходить где-то там, никогда не узнает того, кто его отец, никогда не поймет даже, кто, как и зачем его по-настоящему родил…
Он… не должен. Он… должен… Боль.
И что-то вдруг включилось – некое понимание.
Сука продолжала сосать, удерживая в его мозгах иллюзию Лайзы.
Но Чейзер сосредоточился на другом: он Охотник. И он Жертва. Он Охотник и Жертва.
И он вдруг закольцевал на себя мысленную систему слежения. На полную мощность.
И тут же дернулся от пронзившей желудок боли. Затем, когда прострелило ухо, а после часть башки, скрипнул зубами.
Его пенис опал, как отключенный от сети насос.
«Карнасука» теперь дрючила его плоть безрезультатно. Мак сжимал зубы, чтобы не издать ни звука, когда ментальная система слежения десятки раз за секунду ставила его в «очередь» и тут же находила. Снова ставила и снова находила. Все его тело ломило от болевых спазмов.
Стоящая перед ним на коленях женщина в какой-то момент устала от бесполезных попыток, выпустила тут же безвольно повисший между ног член из своего рта и со злым презрением выплюнула:
– Это что такое? Это что, я спрашиваю, вообще такое?!
Мак Аллертон радостно осклабился.
– Ты проиграла, тварь.
Сейчас ему все казалось неважным и будто отдалившимся на многие световые годы прочь. Переход, длившийся много часов, выход на «парковку», последовавшая сразу за этим встреча с Карной – Карной, которая желчно заявила о том, что он опоздал – «твои мальчики уже сдались. Я выиграла…» Он прошел мимо нее, не удостоив взглядом, потому что слова Карны – ложь, а ложь ему не важна, равно как и присутствие в кристалле правительницы.
Сатаахе износился. Не столь плотной сделалась материя перегородок, и за окнами отсутствовали пейзажи – теперь там клубилась неприятная тьма. Кристалл медленно умирал –
В данный момент Дрейку Дамиен-Ферно была важна одна лишь комната – та самая, в которой он рос.
Здесь все еще сохранились остатки виртуальных обоев с перемещающимися по стенам кубиками –
Вот его старенький арифмометр – на нем он постигал азы математических формул. Вот экран, откуда он по утрам считывал задания. Старая односпальная кровать, несколько запрятанных в тумбу игрушек – простых, механических.
И ринготрон.
Нажимая его кнопки, Дрейк слушал щелкающий звук и вспоминал себя маленького, сидящего у бокса часами. Отсюда, из крохотных динамиков когда-то лился голос отца и матери.
Теперь ринготрон молчал – угас вместе с мощью этого мира.
Щелчок, щелчок, щелчок – раньше Дрейк знал наизусть, какая фраза зазвучит следующей, теперь лишь смотрел в никуда, в пустоту, и ни за что не признался бы, как много бы отдал, лишь бы услышать родительский голос вновь.
Щелчок, щелчок, щелчок. Тишина.
Он попробовал подпитать устройство своей энергией – тишина. Щелчок. Тишина. Странный шорох
–
Дрейк не заметил, в какой момент его веки защипало – в этот миг он не слышал ничего другого – лишь голос своего отца.
Другая запись. Скрытая. Дождавшаяся его.
–
