– Прости, – настойчиво повторяет он, и голос у него дрожит. Я никогда не видела, чтобы он плакал. – Я перестану общаться с Кэссиди. Это не повторится. Смотри, я прямо сейчас удаляю Тиндер.
Я вижу Джонатана, но передо мной не он. Передо мной папа, умоляющий маму, говорящий, что он больше не пойдет налево. Джонатан поспешно тычет в телефон, но я останавливаю его прикосновением к локтю.
– Хватит. Мне все равно, удалишь ты приложение или нет. Я ухожу.
Брови у него поднимаются, рот складывается в опрокинутую линию; он раздавлен.
– Между нами все кончено, – говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Ощущение такое, что меня сейчас вывернет на сухую. – Прощай.
Я подхожу к обочине, внезапно осознавая, как сильно колотится сердце и как прямо держу спину. Вижу такси и поднимаю руку. Водитель медленно тормозит.
– Угол Первой и Восемнадцатой, пожалуйста, – говорю ему я. – Побыстрее.
Я не могу взглянуть на Джонатана, когда машина отъезжает.
Масштаб моего поступка бьет меня наотмашь сразу. Я прислоняюсь к окну и позволяю себе поплакать, вспоминая о том, как Джонатан меня первый раз поцеловал, о девочке из восьмого класса, которую звали Кэссиди и от которой всегда пахло супом, о джинсах, которые я оставила на прошлой неделе у Джонатана и которые, наверное, теперь не вернуть. О бесчисленных часах, которые мы провели вместе, нежась в постели, перепутавшись руками и ногами, о том, как он пропускал пальцы сквозь мои волосы. О его коже, которая жгла меня, словно печка. Телевизор в такси орет раздражающую рекламу. Я нажимаю кнопку, чтобы его выключить, но срабатывает не сразу, и в итоге я колочу кулаком по экрану, пока он наконец не чернеет.
– Трудный день? – спрашивает таксист.
– Не хочу об этом говорить.
Он то ли не слышит меня, то ли ему наплевать.
– Если у вас с парнем проблемы, то позвольте вам сказать, мисс, что любовь прекрасна. За нее стоит побороться, а?
Я впиваюсь ногтями в голые коленки, чтобы не сорваться. Заднее сиденье такси – единственное место, где житель Нью-Йорка может по-настоящему побыть один, и я ненавижу таксиста за то, что он вторгся в мое пространство. Здесь я должна иметь возможность повыть, сломаться и вытереть потекшие в припадке сопли о нижнюю сторону потертого черного кожзама. Я перекашиваюсь, проводя кредиткой, чтобы заплатить за такси. Не надо было в него садиться – даже если бы иначе и не получилось уйти красиво.
В квартире не горит свет, значит, Кэролайн на работе. Я рада, что одна. У меня нет сил рассказывать, что случилось. Я подхватываю Орландо и падаю на диван. Зарываюсь лицом в теплый кошачий мех, но кот вырывается. Меня вымотало предательство, злость и беготня по городу. Джонатана больше нет. Джонатана правда больше нет. Он мне больше не парень. И я сама перерезала шнур.
Единственный, кто знает о нашем разрыве, это чертов Тим из «Дина и Де Луки», то есть мне придется рассказывать всем, одному за другим, что отношения, которыми я так гордилась, окончены. Через четыре дня свадьба Мэри-Кейт. Если я по-прежнему иду – я не уверена, что приглашение в силе. У меня болит череп. Веки намертво склеены потекшей тушью и сухими, ломкими следами слез. Глазные яблоки раздулись, как грейпфруты.
Я хочу, чтобы мне стало лучше, а не хуже, но не знаю, как это сделать. Так что я наливаю на кухне двойную, а то и тройную, а то и четверную водку с тоником. Университетская толстовка Джонатана так и висит на спинке стула; я швыряю ее в стену через всю гостиную. Потом сажусь, открываю лэптоп и захожу на Фейсбук. Ищу в списке друзей Джонатана имя Кэссиди и получаю один-единственный результат: Кэссиди Гриер. Профиль закрытый, так что видно только маленькую квадратную фотографию смеющейся блондинки. Конечно, он выбрал блондинку.
Я ищу Кэссиди в Гугле и тут же жалею об этом. Ее имя появляется в сиропной статье, озаглавленной «It-Girls Инстаграма» и опубликованной в прошлом году The Cut. Она и завораживает, и вызывает омерзение. Я проматываю часть про известного диджея и ногастую рыжую, которая подписала крутой контракт модели, и дохожу до Кэссиди, кулинарного блогера с более чем 250 тысячами подписчиков. Она крашеная блондинка, явно. Брови на два тона темнее волос цвета масла, как у Блейк Лайвли. А бледно-розовый, тщательно накрашенный рот великоват для лица. Но я не могу себя обмануть и сказать, что она не привлекательна – она красавица. Репортер сообщает, что стройность она поддерживает в Pure Barre и что ее отец, так уж вышло, ушел на пенсию вице-президентом «Бейн Кэпитал» и близко дружит с Миттом Ромни. Она училась в Йейле. Ну конечно.
