– Я знаю, – перебила его объяснения Лора, в лёгком сомнении покусав губы. Она никак не могла нащупать, с чего начать тяжёлый разговор, который должен состояться. – Я ломала рёбра. Точнее, мне их ломали, когда отпинывали в туалете.
Резко отставила стакан. Доверься или умри. Как просто и как сложно одновременно. Это – то, чего никто и ни разу не слышал из её уст. Та территория в глубине души, которую она называла своим Джаханнамом. Откуда по ночам выползали монстры с голубыми глазами и ставили её на колени, ломали кости, мочились на дрожащее тело. Раз. Ещё раз. И ещё.
– Лора, я не имею права тебя просить говорить то, что ты не хочешь. Но мне нужно знать, что вчера произошло, почему ты кинулась на того парня, будто увидела дьявола во плоти, – со скрипом подвинув стул ближе, Рик вновь попробовал поймать её взгляд. Его рука осторожно накрыла её пальцы, мягко сжимая, и теперь отступать было некуда.
– Нет. Ты имеешь право. Ты спас мне жизнь, я это понимаю. И теперь ты имеешь любые права, – глубокий вдох, наплевав на протестующе занывшее ребро. Она подняла голову и посмотрела прямо в затягивающую топким мёдом охру глубины его радужки, а затем выдохнула: – Моё имя Дамира Рабах. Не уверена, что так назвали меня родители, но именно с ним я пересекла в годовалом возрасте границу Афганистана вместе со своей тётей. Мы жили в Роттенбурге, маленький городок по сравнению с Гамбургом. В таких местах каждый сам за себя, и в девяностых одиноким беженкам приходилось… трудно.
Она сухо сглотнула, сжимая кулаки. Выворачивать себя наизнанку ей ещё не доводилось. Но так нужно, чтобы он понял, почему голова Алекса её и ничья больше. Рик не перебивал, всё так же держа её руку в своей, и тепло этого жеста подбодрило продолжить. Горло ещё протестовало, слабое тело дрожало всё отчётливей, но если не сказать сейчас, то уже просто не найдёт слов снова.
– Нас не любили. Местные клуши называли тётю ведьмой. Она торговала пряностями и безделушками, но лавку то обкрадывали, то поджигали, то изрисовывали ругательствами витрину. Мы едва сводили концы с концами. И вот девочке, носящей исламский платок и уже умеющей выпрашивать подачки у вокзала, пришлось идти в школу. Вряд ли ты можешь себе представить, какая тогда была реакция на меня у местных немецких деток, чистеньких и прилизанных. Матери одноклассников требовали, чтобы я каждую неделю приносила справки, что у меня нет вшей. Учителя надевали перчатки, прежде чем брать проверять мои тетради. И видя всё это, дети не собирались отставать. Пока были совсем маленькие – никто не хотел со мной играть, просто сторонились. Потом начались насмешки и издёвки. За смуглую кожу, за длинную косу, за юбки и за амулеты, за запах пряностей. С тринадцати лет на занятия меня допускали только с чистым анализом на токсины. А вот из туалета выйти было сложно. Из мужского туалета.
– Лора…
– Ты и сам уже всё понял, правда? – грустно улыбнулась она, не в силах перестать говорить. Будто с каждым словом открывались её раны, маленькие и большие, глубокие и поверхностные. Нервная дрожь по позвоночнику. – Меня не мог так сломать один жалкий полицай, если бы он был первым и последним. Нет, он просто тогда напомнил мне моё место. Место туалетной крысы, отсасывающей по кругу у всей футбольной команды. Капитаном, заводилой, был именно Алекс Фишер. Это он придумывал новые забавы. Никто не смел ослушаться сыночка бургомистра, спонсора школы. Я была его боксёрской грушей, развлечением его друзей. Они ни разу не поимели меня – Алекс говорил, что для этого я слишком грязная. Но умереть мне хотелось так часто, что дважды я брала в руки лезвие – и каждый раз меня останавливала только мысль о том, как однажды перережу Алексу горло, – от клокочущей в груди ненависти запекло так, что перехватило дыхание, и Лора сама крепче уцепилась за пальцы Рика.
– И вчера это… был Алекс? – глухо спросил он, и ей показалось, что в глубине темнеющих глаз она увидела нечто чёрное, густое, как дёготь. Вдохновляющее. Он не осуждает. Не презирает.
– Да. Я была в шоке, когда увидела его. Уезжая из Роттенбурга, я испортила тормоза в его машине, но тётя потом сказала, что он не расшибся. Дерьмо не тонет. Зато кажется, он по-прежнему больной на голову ублюдок, которого заводит чужая боль. Я даже не сомневаюсь, что он мог распотрошить Кристофа. Чёрт, да он мог поджарить его печень и съесть, особенно если на потеху публике. А всех этих нелегалов… Мне безумно жаль, если они попадают в его лапы. Потому что у него большой пунктик на чистоту арийской расы, и можешь оштрафовать меня за такие слова, но не удивлюсь, если у Алекса на жопе набита свастика.
