– К чему был вопрос про Дэвида Боуи? Мы же вместе ходили на их совместный концерт с Грэмом Парсонсом и Эммилу Харрис.
– С Грэмом Парсонсом?
– К, ты меня пугаешь.
– Прости. Не парься.
Мне хочется расспросить Хлою о Грэме Парсонсе поподробнее, но я лишь натянуто улыбаюсь и поворачиваюсь к двери, как раз звякнувшей колокольчиком.
И вижу, как в нее входят Суон с близнецами.
Ужас накатывает волной цемента, и голова идет кругом. Я хватаю Хлою за руку и пытаюсь подняться, но тело не двигается.
Суон присаживается напротив нас, а близняшки встают по обе стороны стола, перекрыв пути к отступлению.
– Вижу, сообщение вы получили, – говорит Суон.
– За что вы убили Толстяка Нила? – спрашивает Хлоя, сверля глазами близняшку по нашу сторону стола.
– Мы его не убивали, родная, – отвечает другая близняшка.
– Да конечно, – выплевывает Хлоя.
И тогда я замечаю тени, медленно ползущие к нам из недр закусочной.
– Уходим. Срочно, – говорит Суон, вставая и протягивая мне руку.
– Никуда мы с вами не пойдем, – отвечает Хлоя.
Я перевожу взгляд на тени, а затем снова на Суон. Она кричит, но я не слышу ни звука.
Свет гаснет.
Закусочная погружается в непроглядную темноту, а разговоры людей вдруг отдаются в ушах беспорядочным гулом.
А мгновение спустя я оказываюсь в незнакомом месте – точнее, я оказываюсь нигде.
Ощущение странное: я будто застреваю, зависнув между мирами, ровно на их границе, но никак не могу понять, по какую сторону остался мой мир – и сколько вообще сторон существует.
Я не понимаю, где мое место.
И это одиночество, эта потерянность ужасают – но я узнаю их. И воспоминания из далекого детства накрывают меня с головой.
С самого юного возраста мне снятся кошмары – ночные ужасы, как называют их специалисты.
В этих снах я лежу в непроглядной густой темноте, которая парализует меня и не дает проснуться. Она похожа на пустой сумрачный вакуум.
Это пространство я называю промежуточной зоной.
В начале кошмаров промежуточная зона всегда пуста: в ней нет ничего, кроме ужасающего холода, но если очень сильно сосредоточиться, то можно почувствовать что-то… что-то живое, клубящееся во- круг.
Затем все тело становится легким, как будто растворяется в густой, вязкой тьме, и очень быстро я перестаю понимать, где кончаюсь я и где начинается темнота.
И что-то еще скрывается в ее недрах.
Потоки.
Эти потоки ведут… куда-то. Все они помогут мне выбраться, но для этого нужно выбрать какое-то направление, а у меня никак не получается это сделать. И я просто зависаю внутри темноты, вглядываюсь в нее распахнутыми глазами, застыв на месте, – и в итоге просыпаюсь, заходясь криком.
Бороться с кошмарами меня учит мама. Как-то ночью после особо страшного сна она присаживается рядом, пока я пытаюсь успокоиться и снова уснуть.
Она просит описать, что я чувствую внутри сна.
Я все ей рассказываю: как одиноко и страшно витать в этой темной невесомости, что никак не получается выбрать поток, который должен вытащить меня из паралича.
Мама предлагает следовать интуиции и выбрать тот путь, на который указывает сердце. Сначала, говорит она, нужно сосредоточиться на своих эмоциях – вспомнить о любви, которую я испытываю к семье, нащупать источник внутренней силы, – а потом хорошенько напрячься и найти самый лучший, самый подходящий поток. И как только я его обнаружу, останется добраться до него, нащупать ее руку, и она поможет проснуться.
Сейчас я не помню, помог ли мне этот способ, но в ту ночь впервые за долгое время мой сон ничто не тревожит. А со следующей недели я начинаю ходить к поведенческому терапевту, который учит меня, как справляться со страхом и стрессом.
Со временем ночные кошмары начинают приходить все реже и реже, но мне хватает кошмаров в реальности: сначала аварии с Энни и Эмили Коннорс, а потом – смерти родителей.
И сейчас, в закусочной, застыв в этой кромешной тьме, я вдруг задумываюсь: а каково было бы жить в этой промежуточной зоне? Тишина и прохлада, стоящие здесь, не пугают, не излучают злобу. Скорее… безразличие. Словно им неважно, что случится со мной и с этим миром, потому что тьма останется: такая же холодная, бесчувственная и вечная.
Но я вспоминаю слова мамы. Она ведь сказала, что я смогу выбрать правильный путь. Просто нужно принять решение.
Я сосредотачиваюсь на Хлое. Вспоминаю восторженный блеск ее глаз, вкус ее губ, ее наглую самодовольную улыбку и вдруг срываюсь с места и несусь среди потоков.
Я тону, плыву и лечу одновременно. И понимаю: если сейчас не решусь, то застряну, потеряюсь здесь навсегда. Поэтому я тянусь в поток…
И натыкаюсь на что-то твердое.
Ладонь Хлои.
Я тяну ее за собой, и мы вместе бросаемся бежать прочь.
– Не оборачивайся, – говорю я на пути к двери, но поздно: Хлоя уже оглянулась.
– Ничего страшного, – говорит она. – Там никого нет.
– А Суон с близнецами? – спрашиваю я, и мы вместе распахиваем двери закусочной и вырываемся на улицу.
– Пропали, – говорит Хлоя. – Я только обернулась, а их уже нет.
Мы бежим, не сбавляя скорость, пока не добираемся до машины.
– Ты не заметила в закусочной ничего… странного? – спрашиваю я, занимая пассажирское сиденье.
