Мы ждем, но ничего не происходит. Но только мы начинаем спускаться по лестнице, как вновь раздается электрический гул и замок на двери щелкает.
Мы переглядываемся. Кто-то решил нас впустить.
Взбежав по лестнице, я успеваю схватиться за ручку за мгновение до того, как замок защелкнется. Распахнув дверь, мы с Хлоей вваливаемся в фойе.
Дверь захлопывается у нас за спиной, и мы одновременно выдыхаем; гулкий грохот эхом разносится в пустом помещении, подчеркивая неестественную тишину.
Мы на месте.
Пол в фойе выложен истоптанной черно-бежевой линолеумной плиткой. На стене перед нами висит еще один пустой список офисов. Справа – старый серый лифт, а слева от него – лестница на второй этаж.
– Ну, что думаешь? – спрашивает Хлоя, рассматривая пустые таблички, где должны быть названия фирм.
Я подхожу к лифту и нажимаю на кнопку.
– По телефону сказали, что по вопросам трудоустройства можно обратиться в канцелярию на втором этаже.
Хлоя тоже подходит и еще трижды нажимает на кнопку.
– Ну и зачем?
– Волнуюсь! – восторженно отвечает она и бьет меня кулаком по плечу.
Я тоже волнуюсь – но стараюсь держаться.
По пути в химчистку мне повсюду мерещилось число двадцать три. Двадцать три цветка на рекламе цветочного магазина, двадцать три шага понадобилось, чтобы перейти улицу, мимо прошел мальчишка в футболке Леброна Джеймса с двадцать третьим номером на спине и сел в двадцать третий автобус. А сейчас мы поднимаемся на второй этаж, и Хлоя три раза нажала на кнопку.
Меня захлестывает дикий восторг, частенько сопровождающий одержимость закономерностями. Я глубоко вдыхаю. Кто-то из множества моих врачей советовал не зацикливаться на поисках взаимосвязей, а просто считать их случайными совпадениями – порадоваться удивительному стечению событий и забыть про него. Поэтому я продолжаю дышать и жду, пока число двадцать три оставит меня в покое.
Срываться нельзя. Не сейчас.
…
Из лифта мы попадаем в длинный коридор с точно таким же потертым шахматным линолеумом.
На втором этаже так же тихо, как и в фойе. Люди, если они где-то есть, не издают ни звука.
Мы медленно проходим по коридору; шаги отдаются от стен эхом. Двери офисов открыты, но внутри пусто – ни мебели, ни телефонов, вообще ничего. Судя по пыли, поднимающейся из-под ног, здесь давно никого не было.
В конце коридора мы поворачиваем направо и попадаем в точно такой же: тот же линолеум, те же пустые офисы с обеих сторон. Отличие только одно.
Закрытая дверь в самом конце.
Она похожа на дверь, ведущую в офис частного сыщика из нуарных фильмов. На ней виднеется надпись, то ли наклеенная, то ли вырезанная через трафарет: «Канцелярия» шрифтом Футура. А под «Канцелярией» – номер. Двадцать три. Ну разумеется.
Мы с Хлоей переглядываемся. Она, приподняв бровь, улыбается – и берется за ручку. Дверь открывается.
Мы входим внутрь и включаем свет.
Кабинет маленький: всего пара квадратных метров. Слева от двери – два широких окна, занимающих всю стену. Чего-чего, а канцелярии тут точно нет. Справа от нас, прямо напротив окон, стоят три металлических офисных шкафа со старыми книгами, в основном по индустриальному дизайну. Между книгами – маленькие растения в горшках. Живые.
Значит, за ними ухаживали.
В самом центре кабинета располагается маленький низкий столик из тикового дерева с таким же стулом. На столе – старый компьютер. Без логотипа, но похож на восьмибитный компьютер семидесятых, Commodore VIC-20. Слева от него стоит кассетный магнитофон, а справа – древний бежевый ЭЛТ-монитор.
Хлоя садится за стол, а я включаю компьютер и монитор.
Магнитофон на самом деле оказывается древним накопителем Datasette, хранящим данные на магнитофонных кассетах. Что-то подобное попадалось мне в магазине винтажных устройств в Нью-Йорке, только здешний накопитель отличается от магазинного. Точнее, у него другая клавиатура.
С первого взгляда она кажется обычной – стандартные цифры, стандартные буквы; только на передней части высоко выступающих клавиш напечатаны два мелких символа: буква неизвестного мне языка и геометрическая фигура. На клавиатуре компьютера VIC-20 тоже есть символы, но другие. Эти напоминают скорее письмена из алхимического или оккультного трактата, но, может, просто остались от какого-нибудь старого языка программирования; понятия не имею.
Компьютер загружается. Я приседаю на пол рядом с Хлоей, и мы вместе смотрим на экран с мигающим курсором и словом «Старт».
Мы вспоминаем и вводим пару команд из Бейсика – это тоже язык программирования, – но они не подходят.
Тогда я пробую кое-что другое: пишу «Хейзел» и жму на ввод.
Ничего не происходит.
Я меняю «Хейзел» на «Кролики».
Монитор гудит и мигает, а затем экран ярко вспыхивает. Мелькают картинки, что-то начинает загружаться; проснувшиеся колонки на кассетном накопителе потрескивают.
Вдруг на экране появляется цветное видео: запись какой-то пресс-конференции.
Посреди низкой сцены возвышается стойка. Вокруг расхаживает толпа журналистов, ожидающих прибытия докладчика.
