Я отворачиваю полу плаща, проверяя, как там малыш. Он наконец умолк и заснул. Большую часть пути бедняжка захлебывался плачем. Возможно, чувствовал, что каждый оборот колес повозки отдаляет его от матери.
На большой улице возле жилища Шастэнов я сговорилась с возницей, отправлявшимся на юго-запад. Велев ему остановиться на дороге возле нашего дома, я, попросив его немного подождать, бегу домой за деньгами, которые причитаются ему за хлопоты. Потом возница стегает лошадей и уезжает, а я вхожу в дом и закрываю за собой дверь. Внутри безлюдно и тихо, но в очаге горит огонь. Должно быть, мама уже вернулась с фабрики.
– Можно узнать, где ты была? – неожиданно раздается у меня за спиной знакомый голос. – Верно, услышала про мадам и помчалась в столицу, чтобы поглазеть, как ей отрубят голову?
Некоторое время мама, пришедшая с заднего двора, возится с огнем, и ее слова повисают в воздухе. Она не заметила моего оттопыривающегося плаща и теперь опускается на стул с таким видом, будто говорить больше не о чем.
– Мама, – объявляю я, подходя к ней. – Это твой внук. – Я кладу ребенка ей на руки, мгновенно ощущая пустоту, оставшуюся после него. И наблюдаю, как мамино лицо потрясенно вытягивается.
– Мой…
– Надо как можно скорее найти ему кормилицу.
Мамино лицо омрачается, а вскоре на нем снова появляется обычное осуждающее выражение.
– Господи, что ты натворила?!
Столь вопиющее непонимание едва не вызывает у меня смех.
– Он не мой, мама. Это… – Голос у меня срывается. – Это сын Лары.
– Лары? – переспрашивает мама, и в ее тоне появляется язвительность: – Я могла бы догадаться. И где она сейчас, скажи на милость?
Я распрямляюсь и сжимаю руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони.
– Ты была права, мама, я действительно умчалась вчера в столицу. Потому что случилось нечто ужасное. Казнили не мадам… – Я с трудом перевожу дыхание. – Казнили Лару. Произошла чудовищная ошибка. Был суд… Не суд, а фарс! И ничего нельзя было поделать. Я пыталась помешать, но не сумела. Мне не удалось…
Выдавливая из себя эти слова, я жду, что мама перебьет меня, обвинит во лжи. Но она молчит.
– Лара мертва, – шепчу я, стараясь справиться с дрожью в голосе. – Ее больше нет.
Мамино лицо за двадцать секунд стареет на двадцать лет, и она так широко раскрывает рот, что в него вполне можно просунуть руку и вытащить наружу язык. Я вспоминаю, как она вечно третировала Лару, при каждом удобном случает придиралась, изводила и унижала ее. Высасывала радость из Лариной жизни, как из своей собственной. «Ее замашки – способ справиться с невзгодами». Лара говорила о мадам, но эти слова вполне можно отнести и к маме. Как странно, что две столь далекие друг от друга женщины прибегают к одному и тому же способу защиты.
– У тебя есть что сказать, мама? – спрашиваю я, подходя ближе. – Потому что у меня – есть. – Под шалью начинает хныкать и ворочаться малыш. – Я знаю, кто Ларин отец. Собственно, Лара сама мне сообщила.
В ушах у меня звучат слова, сказанные Ларой в день собрания в Париже. Тогда сестра призналась мне, что догадалась о тайне нашей матери благодаря портрету, нарисованному мной накануне ее переселения в замок. Мне вспоминается далекий день, когда в папиной мастерской появился де Контуа в наряде того же жемчужно-голубого оттенка, что и Ларино бальное платье. На это указала сама мама: «…Разряжена как знатная дама, да к тому же в его цвета… Я весьма удивлена, что ты не заметила сходства». В памяти всплывает красиво очерченный Ларин подбородок, изящно заостренный, как и у де Контуа. И глаза того же редкого серого оттенка, что у него.
Мама смотрит в пол, потом поворачивает ко мне скорбное лицо с приоткрытым ртом и сведенными бровями. Это лицо взывает к состраданию, а я не хочу ее жалеть. Мне приходится очень сильно сосредоточиться, чтобы продолжить:
– О чем ты только думала, когда задирала юбки перед де Контуа? Тебе вскружила голову его смазливая внешность? Ты вообразила, что понимаешь его лучше, чем другие?
Эти слова вырываются из потаенных глубин души, о которых я и не подозревала. О ком я сейчас говорю: о своей матери или о себе? Может, я тоже воображала, будто понимаю Жозефа лучше, чем другие? А ведь этот человек оказался способен на… Я поворачиваюсь к двери. Необходимо прямо сейчас отправиться в замок и покончить c этим.
У меня за спиной раздается плач младенца – тихий, неземной звук. Но когда я протягиваю руку к двери, чтобы уйти, то понимаю, что это вовсе не младенец, и застываю на месте, не в силах обернуться. Я никогда раньше не слышала, как плачет мама, и как смеется – тоже. Все свои чувства она скрывала под маской язвительности и осуждения. Ее плач странно действует на меня: разбивая мне сердце, заставляет думать о сестре. Жаль, что я не постаралась пощадить маму, подобрав более мягкие выражения. Именно так поступила бы Лара.
– Это случилось на фабрике…
