Мороз продирает меня по коже.
– Вы думаете, это сотворил Жозеф!
Еще одна леденящая пауза.
– Мсье Жозеф не совсем… – произносит Порше и обрывает себя. – Люди считают странным
У меня отвисает челюсть. Я пытаюсь мысленно воссоздать облик мадам Жюстины, вызываю в памяти ее изображение на обоях в башне. И не улавливаю ни малейшего сходства с Ларой. Я всегда видела в Ларе только ее саму, мою сестру, которую знала и любила. Возможно, зрение меня подводило.
– Простите, если напугал вашу сестру, – бормочет Порше. Теперь он говорит тише, и в его голосе опять слышатся характерные визгливые, как щенячье тявканье, нотки. – Я лишь хотел убедиться, что ей не причинят вреда. Но, прошу вас, скажите ей, что, поскольку мадам Ортанс умерла…
– Умерла не мадам Ортанс! – выкрикиваю я. – Казнили Лару. Вы опоздали.
И, оставив Порше стоять под дождем, который с каждой секундой усиливается, я распахиваю дверь черного хода и ныряю в его кромешный мрак.
Когда утром я услышала перезвон деревенских колоколов, мне показалось, что это набат, и к горлу подступила тошнота. В доме было тихо, я собралась с силами, разбаррикадировала дверь и перенесла в унылую каморку камеристки все свои вещи. Правда, кроме одеяльца Пепена и письменного прибора, в моей бывшей спальне не осталось почти ничего, что стоило бы тащить наверх по мрачной винтовой лестнице.
На мне все еще одежда камеристки, колючая и грубая, однако я не решаюсь ее снять. Я никому не могу позволить проникнуть под мою личину. Я снова надела ее чепец. И, могу поклясться, от него исходит запах дешевого одеколона. Лавандового.
На столе передо мной лежит стопка недавно написанных писем, готовых к отправке. Они адресованы всем возможным знакомым, которых я только смогла припомнить. Стопка не очень велика. Но если я найду кого‑то достойного доверия и за хорошую плату попрошу отвезти меня на побережье, возможно, надежда еще есть.
Арест камеристки позволил выиграть немного времени, но вчерашние крики на фабричном дворе – я, разумеется, все слышала – побуждают меня сохранять осторожность. «Ортанс дю Помье отправилась на гильотину!» – скандировали рабочие. И эхом им отвечали сотни, если не тысячи простолюдинов. Потом толпа разбрелась по домам, но может собраться вновь в любую минуту. У меня совсем мало времени.
Мне пришлось зажечь свечу, иначе не удавалось разглядеть перо и бумагу. Я старалась по возможности прикрыть ее и отодвинула стол от окна, чтобы огонек был не столь заметен с улицы.
Пожалуй, следовало бы закрыть ставни. Но быть пленницей этого круглого, увенчанного куполом пространства, так напоминающего птичью клетку, и без того несладко. И ныне, в самое безысходное из времен, когда я балансирую на незримой грани между опасностью и спасением, смертью и жизнью, события многолетней давности наконец предстают перед моим мысленным взором во всех ужасающих подробностях.
Раньше у меня не было сил посмотреть в глаза правде, но, когда за тобой по пятам следует смерть, оглядываться, чтобы проверить, насколько она близко, необходимо, и когда ты это делаешь, то видишь все мрачные, потаенные отрезки проделанного пути.
Тот эпизод имел место в Версале. В июле, ровно за четыре года до моей свадьбы. Мне только что исполнилось четырнадцать. Моя дорогая матушка заявила, что хочет заново отделать свои покои. Обновить всё, содрать старые обои, перекрасить лепнину, заменить занавеси и мягкую мебель. Поэтому слуги отодвинули шкафы в этих комнатах от стен и накрыли их огромными полотняными простынями.
Из-за того, что в ее драгоценных покоях все было перевернуто вверх дном, матушка решила, что они с отцом на время отправятся за границу. Батюшка сказал, чтобы я оставалась дома и продолжала брать уроки хороших манер и этикета, это крайне важно; впрочем, если начистоту, ему не хотелось брать с собой не только дочь, но и жену. И вот, пока мои родители предавались обычным увеселениям, меня бросили во дворце, как ненужную посылку.
Матушка неделями носилась с проектом переустройства, тщательно планируя все предприятие, убежденная, что в ее отсутствие что‑нибудь пойдет не так. На счастье или на беду, в Версаль на лето приехал мой сводный брат, и матушка велела ему поддерживать связь с моей нянюшкой и, время от времени посещая нас, приглядывать за работами.
Как и моя первая встреча с Оберстами, это случилось в матушкином салоне. Няня послала меня туда за чем‑то, а я засмотрелась на силуэты неугомонных птиц в большом вольере, накрытом простыней. И не услышала, как в комнату вошел брат.
«Разве не интересно увидеть, что под ней?» – промолвил он.
Я решила, что Жак имеет в виду простыню на вольере, хотя его рука скользнула по моей юбке. Однако приподнял он именно простыню, и птицы сразу защебетали и замахали крыльями.
