Сперва мне кажется, что мама имеет в виду фабрику в Жуи, но потом я соображаю, что она подразумевает мыловаренное заведение в Марселе, где некогда работала, и меня охватывает дурное предчувствие. Неужели узор судьбы повторился и с Ларой случилось то же самое, что с мамой?..
– Наши взгляды встретились, и да, я влюбилась в него, – продолжает мама, как бы оправдываясь. – А еще я думала, он чувствует то же самое.
Я хочу ввернуть, что, по-видимому, она была просто глупа, но теперь это кажется мне неправильным, слишком уж прямолинейным. И о Жозефе я могла бы сказать то же самое.
– Он так и говорил мне всякий раз, когда мы были вместе, – рассказывает мама. – Убеждал, что, несмотря на разницу в нашем положении, хочет на мне жениться. Собирается просить позволения у своих родителей. Мне следовало бы понять, что это неосуществимо. К той поре, как я узнала, что жду ребенка, он бросил меня.
Я задаюсь вопросом, знал ли де Контуа правду про мою сестру. Явившись сообщить папе, что повышает плату за жилье, он разглядывал Лару не с вожделением, а с пристальным любопытством. Похоже, знал. Догадывался. Держу пари, в Марселе полно незаконных отпрысков этого человека.
Мама наклоняется к ребенку, снова заливаясь слезами, и меня внезапно осеняет догадка. Вот почему она хотела уехать из Марселя. И ненавидела запах лаванды. А когда Лара только поступила на работу к мадам, сказала: «Не такая уж она скромница, как им кажется». А раньше, бормоча, что вещи в папиной мастерской являются собственностью де Контуа, добавила: «Как и все прочее», но тогда эти слова затерялись в потоке моих мыслей.
Я понимаю: маму снедает стыд. Она купилась на ложь негодяя, совсем не умея разбираться в людях, а де Контуа ее обрюхатил. И это стыдно. Но главное, стыдно, что когда‑то она действительно его любила. Пережитое унижение с каждым годом все сильнее угнетало ее – так упорный ветер пригибает к земле тонкое одинокое дерево.
Я приближаюсь к матери, медленно наклоняюсь над малышом и целу́ю его покрытую пухом головку. Распрямляюсь, и мой взгляд встречается с маминым. Обычно, когда я подхожу так близко, она отводит глаза, но не сегодня. По ее щеке скатывается крупная слеза.
Я еще долю секунды смотрю на нее, после чего неспешно запечатлеваю на ее лбу поцелуй. Воцаряется пронзительная тишина. Я не жду от мамы отклика, хотя не могу вспомнить, когда в последний раз целовала ее. Я просто возвращаюсь к двери.
В конце подъездной аллеи, на вершине холма, сквозь тьму проступает светлый фасад замка, подпирающий собой тяжелое небо. За то время, что я пробыла дома, сгустились плотные, зловещие тучи, закрывшие звезды. Недобрый ветер треплет мою одежду. Надвигается гроза.
Огней в замке не видно, но чем ближе я подхожу, тем очевиднее становится, что окно комнаты в башне – каморки моей сестры – слабо светится. Почти и не разглядишь, но все же.
Когда я ускоряю шаг, из-под моего плаща выскальзывает и падает на гравий, отражая свет заходящей луны, маленький серебристый предмет. Нож Гийома. Я так и не вернула его.
До замка остается всего несколько шагов, и тут из темноты внезапно выступает тощий силуэт. Я останавливаюсь как вкопанная и сквозь сгущающийся мрак вглядываюсь в него. Очутившийся передо мной человек тоже замирает и испуганно съеживается. Это немолодой худощавый мужчина с длинными сальными волосами. Эмиль Порше. Он вновь тайком слоняется вокруг замка, как в ту ночь, когда была найдена мадам Жюстина…
– Вы! – вскрикиваю я, и в жилах у меня закипает кровь. – Я знаю, зачем вы здесь и почему вечно околачиваетесь рядом: вы следите за моей сестрой!
Порше отшатывается, как от удара.
– Я знаю, что вы делали. Я вас видела. Вы всюду разбрасывали дохлых крыс, чтобы подобраться к Ларе. Вам повезло, что я так и не рассказала тетушке о ваших планах, иначе вас бы уволили!
Повисает зловещая пауза, которую заполняют вой ветра и стук первых ледяных капель дождя, хлещущих по стенам здания. Порше дрожит и, избегая моего взгляда, смотрит вдаль. Этот мерзавец, думаю я, в любой момент может задать стрекача. Однако вместо этого крысолов медленно поднимает глаза на меня.
– Это была бы не слишком большая плата за месть.
Я уже забыла, какой необычный голос у этого человека – высокий, нервозный. Его ответ меня озадачивает.
– Я слышал о смерти мадам Ортанс, – продолжает Порше, и у меня в горле встает комок. – Вот почему я сегодня здесь. Боюсь, теперь, когда мадам больше нет, ваша сестра в еще большей опасности, чем прежде.
– «Мадам больше нет!» – повторяю я, еле выдавливая из себя слова, каждое из которых тяжелее булыжника. – Вовсе не мадам…
– Я видел ее на балу, – перебивает меня крысолов. – Вашу сестру.
В моей памяти встает тот вечер, Лара в дорогом наряде – красивом, хоть и старомодном. Она выглядела так, словно принадлежала к совсем иной эпохе. У меня сжимается сердце.
– О чем это вы? – спрашиваю я.
Порше опускает голову и ссутуливается, собираясь с духом, чтобы продолжить.
