«Может, займемся этим вместе?» – спросил он.
Дверь вольера со скрипом затворилась, ужасный скрежет металла о металл заставил меня передернуться, и мы задвинули засов, чтобы ни одна пташка не выпорхнула наружу.
Некоторое время мы наблюдали за маленькими щебетуньями, порхавшими среди лиан, смотрели, как в изогнутом зеркале, украшающем изнутри одну половину вольера, отражается покрывающая его простыня, отчего кажется, что над нами – белое в полоску небо.
Затем Жак сел на диванчик спиной к зеркалу, и потянулся, словно разминаясь перед верховой прогулкой.
«Иди сюда, – сказал он и похлопал себя по колену. – Мне нужна твоя помощь».
Мой красивый, улыбчивый, взрослый сводный брат просил меня о помощи, и, поскольку меня всегда учили не спорить со старшими и помнить о вежливости и этикете, я подошла и села.
«Лицом ко мне», – сказал Жак, взял меня за руку и повернул к себе.
Я забралась к нему на колени, и он схватил меня за волосы, так что мой взгляд оказался направлен в зеркало. Тогда я одевалась скромнее, и ненакрашенное лицо, неубранные под парик волосы и отсутствие украшений вызывают у меня ныне почти такое же отвращение, как воспоминание о моем скачущем вверх-вниз, подобно воробью, отражении в зеркале. Такое же отвращение, как ошалелые зяблики, круглые стены, прочные засовы и безжалостные прутья решетки.
Я смотрю на Пепена, лежащего у моих ног. Он появился у меня ровно через месяц после случившегося – то был подарок матушки, которая стремилась меня задобрить, будто не догадываясь, отчего мое поведение за время ее отсутствия столь разительно поменялось. А песик с той поры стал моим маленьким утешителем и видел от меня лишь ласку и любовь. Я не могла без него жить.
На улице бушует ветер, и я решаю написать еще одно послание, а потом погасить свет. Обмакнув перо в чернильницу, я вывожу: «Моя дорогая…», но не успеваю продолжить, потому что на винтовой лестнице раздается какой‑то шум, заставляющий меня вздрогнуть. Перо резко дергается и оставляет на бумаге рваную черную рану. «Успокойся», – приказываю я себе. Скорее всего, это кто‑то из горничных, мне нужно лишь хранить молчание, и она уйдет. Но тут, к моему ужасу, раздается оглушительный стук в дверь. Я подношу палец ко рту и перевожу взгляд на собаку.
– Тс-с, тише, – умоляю я его. Однако Пепен вскакивает и рычит на дверь, скаля клыки и прижимая крошечные ушки к голове. Стук прекращается, и я молюсь, чтобы нарушитель покоя ушел. Но пока я раздумываю, не забаррикадироваться ли мне снова, с лестничной площадки раздается крик:
– Я знаю, что вы там, откройте дверь!
Сначала я не узнаю голос, очевидно, это какая‑то молодая женщина из простых. На моих щеках вспыхивает досадливый румянец. Какая жалость, что я вынуждена таиться, иначе без колебаний распахнула бы дверь и влепила этой наглой плебейке пощечину.
– Откройте дверь! Или я открою сама!
Я задумываюсь, нет ли у этой женщины ключа, но быстро получаю ответ на свой вопрос. Отступив на несколько шагов, она начинает всем весом бросаться на дверь, и та, сотрясаясь, трещит, будто вот-вот разлетится в щепки. Мне придется открыть прямо сейчас, иначе кто знает, скольких людей может разбудить этот переполох.
– Хорошо, – шиплю я сквозь зубы. – Прекрати шуметь! – Приблизившись к двери, я поворачиваю ключ в замке и приоткрываю ее. – Чего тебе?..
В тот же миг в щель просовывается нога, мешающая моментально избавиться от буйной нахалки, и дверное полотно толкают с такой силой, что меня отбрасывает в сторону. Восстановив равновесие, я с открытым ртом глазею на девицу, стоящую напротив меня. В это мгновение комнату освещает вспышка молнии, я узнаю незваную гостью, и внутри у меня все переворачивается.
– Вы, несомненно, узнаете меня? – спрашивает она. – Я Софи Тибо, сестра вашей камеристки. Той, которую сегодня утром отправили на эшафот вместо вас. Той, которую
Той, которую я обрекла на смерть? Она, конечно же, ошибается! Власти ни за что не казнили бы камеристку. К чему им это? И все же я чувствую, что задыхаюсь, скованная чувством вины по рукам и ногам. Что я натворила?!
Пепен соскочил со своего одеяла и мечется под ногами у непрошеной гостьи, тявкая и рыча. Девица Тибо безо всяких колебаний пытается отпихнуть его ногой, а Пепен – увернуться и куснуть ее. Лапки песика скользят по голым половицам.
– Не тронь его! – приходя в себя, кричу я, возмущенная поведением девицы.
Та ощупывает свой корсаж, будто что‑то ищет, и одним движением выхватывает из-под него… нож! Она сжимает рукоять обеими руками и направляет острие на меня.
– Как ты смеешь! – восклицаю я. – Тебя надо арестовать!
Моя противница смеется мне в лицо бесцветным, сбивчивым смехом.
– Арестовать? И как вы этого добьетесь? Уверена, фабричным будет небезынтересно узнать, что мадам Оберст по-прежнему цела и невредима!
