Проходят минуты. Какое‑то время работники переговариваются между собой, затем кое-кто опять начинает скандировать, требуя, чтобы мсье вышел, и все собравшиеся подхватывают эти призывы. После этого на пороге происходит какая‑то суета, двери распахиваются, на сей раз шире, и в увенчанном люнетом дверном проеме появляется сам мсье Оберст. Малоправдоподобная сценка: фабрикант, неуклюже застывший на пороге, прежде чем выйти на крыльцо, и беспокойно маячащий у него за спиной Маршан.
В ожидании слов хозяина все замолкают. Воздух тих, толпа еще тише. Ни дуновения ветра, ни вздоха.
Краем глаза я замечаю Сид. Она отделяется от нашей группы и забирается на ближайшее дерево, чтобы получше рассмотреть мсье. Я следую ее примеру. Отсюда его видно куда лучше – различимы и капли пота на лице, и лоснящиеся тыльные стороны ладоней. Сначала мне чудится, будто мсье Вильгельм пьян и презрительно взирает на нас в хмельном чаду. Но потом я понимаю, что лицо у него перекошено не от презрения или опьянения, а от ужаса. По словам мадам Кольбер, этот человек впервые за многие годы встретился со своими работниками лицом к лицу. Возможно, больше всего его пугает мысль, что ему придется расстаться со своими барышами. А может быть, стоя перед нами и обливаясь пóтом, он вспоминает о Ревейоне.
Мсье Оберст, приросший к месту, беспомощно открывает и закрывает рот. Словно кабан, загнанный в угол.
– Насколько я… понимаю, вы хотите… – едва слышным голосом начинает он.
– Мы хотим, чтобы нам больше платили! – тут же перебивают его.
– Чтобы мы могли позволить себе хороший хлеб!
– Наше жалованье едва покрывает налоги!
– Хотим сокращенный рабочий день по субботам…
Мсье Маршан вскидывает руки.
– А теперь, пожалуйста, послушайте, – кричит он. – Мсье Оберст вышел, чтобы объявить, что он счастлив удовлетворить ваши требования. Мсье…
По толпе прокатываются возгласы изумления, и управляющий знáком просит своего господина выйти вперед и взять слово. Но мсье Вильгельм не двигается с места, и Маршан вынужден продолжать сам.
– С завтрашнего дня вам повысят жалованье, – объявляет он. – И по субботам вы будете работать полдня. Верно, мсье Оберст?
Тот кивает, по-прежнему не двигаясь с места.
– Видите, мсье Оберст подтверждает, – говорит Маршан. – Все, о чем он просит, это чтобы через два дня…
– Через два дня… – вторит ему чей‑то голос, и работники разевают рты: наконец‑то к ним обращается сам мсье Оберст. – …Через два дня сюда, в Жуи, прибудет новая жена моего сына. Я прошу вас встретить ее гостеприимно. Это чрезвычайно важно.
У меня внутри все сжимается и закипает. Мсье не способен выдавить из себя ни слова, когда речь идет о благополучии его работников, но как только доходит до упоминания об этой дю Помье, язык у него тут же развязывается. Я ведь слыхала, как он сказал Жозефу в своем кабинете, что этот брак был устроен ради выгоды фабрики.
Работники оживленно и жарко переговариваются.
– Если вы поклянетесь, что ваши обещания насчет короткой субботы и жалованья будут исполнены, мсье, – кричит мужчина, стоящий у крыльца, – то мы согласны!
Остальные бурно поддерживают его, и по толпе прокатывается новая волна хлопков. Они еще продолжаются, когда мсье Вильгельм сдержанно кивает и поворачивается к двери.
– Что ж, по крайней мере, в карманах у нас прибавится деньжат, – замечает Бернадетта.
Я хочу возразить, что мсье думает только о себе. Пытается воспользоваться связями с семейством дю Помье и их богатством. К выгоде своего предприятия. Но ему, как и мне, отлично известно: то, что произошло сегодня, – только начало.
Я хватаюсь за ствол тополя, оборачиваюсь, чтобы посмотреть, куда поставить носок, и натыкаюсь взглядом на одинокого мужчину, замершего в стороне от толпы. Я сразу узнаю и тощую фигуру, и позу, выдающую стремление остаться незамеченным. Это крысолов Эмиль Порше, который стоит столбом, уткнувшись в поднятый воротник кафтана. Интересно, зачем он здесь? Порше не из фабричных, но все равно явился сюда и наблюдает за мсье Оберстом, сверля его взглядом и словно пытаясь проникнуть в его мозг. Будто ненавидит этого человека всем своим существом.
Порше неожиданно разворачивается на каблуках и быстро уходит прочь. Я вытягиваю шею, чтобы посмотреть, куда он направляется. Не к фабричным воротам и не в деревню, а на петляющую тропинку, ведущую к церковному двору.
Прежде чем мама успевает что‑либо заметить, я спрыгиваю с дерева, ныряю в тесную толпу ликующих рабочих и бегу к этой тропинке, сама не понимая зачем. Но в этом человеке есть нечто очень подозрительное. Почему он прошлой весной очутился под окнами нашего дома, а потом сбежал, будто ему было что скрывать? Почему именно он, а не кто‑либо другой, наткнулся на тело мадам Жюстины в частном саду мсье посреди глухой ночи?
Эмиль Порше крадучись спешит вперед, быстро перебирая тонкими, как жерди, ногами, торчащими из кюлотов, его тусклые сальные патлы сливаются с лоснящимся коричневатым кафтаном. Временами он пугливо оглядывается через плечо, и в эти моменты я скрываюсь из виду.
