Я предполагаю, что, добравшись до церкви, Порше войдет в нее или направится к воротам кладбища, но он долго трусит вдоль стены, а потом перемахивает через каменную ограду с неожиданным для человека его возраста проворством. Попетляв между надгробиями, ангелами, склепами и крестами, он останавливается. Я подбираюсь ближе, ставлю ногу в углубление в стене, тоже перелезаю через нее, прячусь за ближайшим памятником и осторожно выглядываю.
Порше встает на колени над могильной плитой бледно-серого известняка и что‑то делает. Тонкие пряди волос, свисающие ему на лицо, не позволяют различить его выражение. А кроме того, я не могу разобрать, чем именно занят крысолов: правой рукой он водит по поверхности камня, время от времени останавливаясь, садясь на корточки и любуясь своей работой. Если бы не окружающая обстановка, я бы решила, что Порше… рисует.
Вдалеке слышатся громкие разговоры фабричных работников, возвращающихся в деревню. Голоса приближаются, и я думаю, что мне уже пора, иначе мама заметит мое отсутствие. Но все же остаюсь еще ненадолго в надежде, что Порше скоро уйдет, растворившись в сумерках, и я увижу, чтó он делал у этого надгробия.
Наконец, когда шум толпы на главной улице стихает, Порше поднимается на ноги, склоняет перед могилой голову, после чего устремляется к стене, перемахивает ее и исчезает. Я выжидаю в укрытии еще несколько минут и, удостоверившись, что крысолов ушел, подхожу к надгробию.
Хотя камень большой и украшен тонкой резьбой, я предполагаю, что под ним лежит кто‑то из членов семьи Порше, а следовательно, на нем начертано незнакомое имя. Но я ошибаюсь. Это имя мне хорошо известно. Нахмурившись, я прочитываю надпись раз, другой, чтобы убедиться, что зрение меня не подвело.
ЖЮСТИНА ЭМИЛИЯ ОБЕРСТ
Покинула сей мир в марте 1783 года
Над надписью помещено небольшое, но изысканное резное изображение. Овал, окаймленный «бусами» и листвой. А внутри овала – высеченная в камне камея: портрет матери Жозефа с открытым и безмятежным лицом, таким же, как на обоях.
И тут я наконец замечаю работу Эмиля Порше. На плоском участке камня, под датой, есть изображение, нанесенное углем. Этот рисунок принадлежит ему.
После церемонии миновала почти неделя, а мы все еще в Версале, живем в апартаментах с видом на конюшни. По крайней мере, он отличается от вида, открывающегося из апартаментов батюшки, в лучшую сторону, хоть и совсем немного. Сейчас идет так называемый медовый месяц, и я должна радоваться, что в действительности он не растянется на целый месяц в соответствии с названием. И никакой он не медовый, скорее уксусный. Но я ничего лучшего и не ждала.
С того самого дня, когда отец в карете уведомил меня о предстоящем браке, я знала, что Жозеф Оберст окажется скучным супругом. Возможно, он недурно воспитан, и, несомненно, его внешность способна вскружить голову многим девушкам, но есть в нем нечто трагическое, какая‑то неискоренимая юношеская меланхолия, окутывающая его подобно грозовому облаку. Впрочем, с той первой брачной ночи он больше не пытался на меня забраться, и я глубоко признательна ему хотя бы за это.
Сегодня утром мы должны выехать на фабрику его отца, и прошлой ночью я не сомкнула глаз. Надо же, выйти замуж за простолюдина, сына обойного фабриканта! Ясно, что этим я обязана состоянию, в котором пребывает наша страна. Фабрика! От одного этого слова меня бросает в дрожь.
В мое новое обиталище мне позволено взять с собой лишь одну служанку, дармоедку Мирей, и даже за нее пришлось бороться. И вот теперь я рассматриваю окружающие меня предметы, которые должна оставить в Версале. Мой взгляд скользит по роскошной мебели и элегантным гардеробам, набитым моими накидками и платьями, с которыми мне вскоре предстоит расстаться, моими корсажами, нижними юбками, шляпами и другими изысканными вещами из шелка, флера и дамаста, которые висят плотными рядами, напоминая гигантский слоеный торт.
Я распахиваю дверцы гардероба и еще раз провожу рукой по своим «доспехам», испытывая приступ беспокойства. Мне – чуть было не проронила:
