Я предполагаю, что карета остановилась всего на минуту, чтобы мы могли помахать собравшимся, прежде чем двинуться дальше. Но какой‑то мужчина открывает перед моим мужем дверцу. У меня появляется возможность получше разглядеть холм, на вершине которого стоит дом. Хотя видны лишь верхние этажи, он весьма непригляден: мрачное, безо всяких украшений здание, тусклый фасад которого сливается с серым небом. К тому же это строение лишено гармоничной архитектурной симметрии. Единственная башня, примыкающая к ближнему краю здания, напоминает уродливый нарост и таращится на меня единственным окном, будто одноглазый циклоп, вид ее жуткого купола вызывает дрожь.
– Какое страшное, сумрачное здание, – заявляю я, стараясь отвлечься от своих размышлений, и указываю на него пальцем. – Господи, мой кукольный домик из детства и то был роскошнее. Пожалуйста, скажите, что мне не здесь предстоит поселиться!
Эта реплика долетает только до ушей Вильгельма Оберста и его сына; во всяком случае, слуга у дверцы кареты делает вид, что ничего не слышал. Люди в толпе слишком заняты своими разговорами и лишь время от времени вытягивают шеи в сторону экипажа, чтобы хоть мельком разглядеть меня.
– Выходите. – Жозеф выпрыгивает из кареты и протягивает мне руку, а когда видит, что я не сдвинулась с места, лицо его мрачнеет. – Выходите! – нетерпеливо повторяет он. – Отсюда мы пойдем к дому пешком, чтобы поприветствовать работников.
Пока я неохотно пододвигаюсь к дверце, крики на дороге становятся громче. Я снова замираю на месте, оценивая ситуацию.
– Выходите. Пожалуйста! – На сей раз Жозеф цедит сквозь зубы, и на щеках у него проступают розовые пятна. – Встреча была устроена заранее, эти люди давно ждут.
Небо явно грозит новым ливнем, и вдобавок к этому я заключаю, что отсюда мы будем тащиться до дому целую вечность. И мне ничуть не хочется задерживаться по дороге ради сомнительного удовольствия раскланиваться с каждым встречным и поперечным.
Я мотаю головой, откидываюсь на спинку сиденья и говорю:
– Пожалуй, нет. Я поеду в карете до самого дома. Для подобных прогулок у меня неподходящая обувь.
Я стучу в стенку кареты и велю кучеру трогаться с места; повинуясь приказу, тот стегает лошадей, а мой муж неловко подается вперед, чтобы остановить его. Толпа затихает, по рядам бегут шепотки.
Вильгельм Оберст наклоняется ко мне и кладет свою большую ладонь на мою руку. Взгляд его непреклонен.
– Как сказал мой сын, работники специально собрались, чтобы встретить вас. Им не понравится столь явное пренебрежение.
Некоторое время я молчу, обдумывая его предостережение, после чего решаю, что на сей раз надо подчиниться. И вопреки голосу разума позволяю мужу помочь мне выйти из кареты.
Тут, наконец, я вижу, насколько огромна собравшаяся масса, и на долю секунды столбенею. На дороге скопилось куда больше людей, чем мне казалось, и их лица выражают явное неодобрение. Пепен нервно вертится у меня в руках, его крошечное тельце напряжено от волнения, я же пытаюсь скрыть свое. Толпа какая‑то беспорядочная. Мне это не по душе. В моем воображении всплывает жуткая сцена: шимпанзе, окружающие аристократа и бросающиеся на него со стиснутыми кулаками и оскаленными зубами. Тяжело вздохнув, я отмахиваюсь от этой картины. Им меня не запугать.
Вильгельм Оберст, его сын и я с трудом поднимаемся по дороге, которая, как мне теперь понятно, являет собой подъездную аллею. На ходу я одариваю рабочих мимолетными вымученными улыбками, не прислушиваясь к тому, что они говорят. Но главным делом стараюсь сосредоточиться на окружающем пространстве. Какой зловещий дом: решетки на окнах придают ему сходство с клеткой. Во мне нарастает паника, голова под париком начинает зудеть…
От этого ощущения меня отвлекает хлюпающий звук, который производит моя туфля, и я опускаю взгляд на свои юбки. Они перепачканы землей, дорогая материя безвозвратно испорчена. Я брезгливо морщусь, а когда вновь поднимаю глаза, то несколько пугаюсь, увидев прямо передо собой смуглокожую крестьянскую девицу, которая с нескрываемым отвращением, превосходящим даже мое собственное, смотрит мне прямо в лицо.
Я вообще не хотела сюда идти, нас всех согнал мсье Маршан. Он сказал, что наши условия выполнены, теперь же самое лучшее – поспособствовать тому, чтобы с этой новой мадам все прошло как задумано, и произвести на нее хорошее впечатление. Дабы выказать благонамеренность обеих сторон и избежать неприятностей в дальнейшем. Весьма наивное пожелание.
Какое‑то время эта женщина не замечает, что я в упор разглядываю ее. Я внимательно наблюдаю за ней с того момента, как открывается дверца кареты, и примечаю всё. Ее пренебрежительное обращение с Жозефом и откровенную надменность. Выражение полнейшего презрения на лице, с которым она выходит из экипажа, будто это место недостойно ее. Странно расположенные на лице глаза, блеск которых подобен холодному сверканию драгоценных камней.
