Игра в прятки полностью

Муженек! Жозеф Оберст, недовольный этим обращением, поднимается на ноги и пытается привести себя в порядок. Вид у него такой, словно он две недели, не меньше, ночевал в королевском зверинце. Волосы, на которых уже не осталось пудры, непослушными волнами падают на лоб. Шейный платок сбился набок, рубашка наполовину расстегнута. Кафтан вообще отсутствует, расхристанный шелковый камзол весь в подозрительных светло-коричневых пятнах, верхние пуговицы на кюлотах оторваны. Судя по сильному перегару, мой супруг, как я и предполагала, вдрызг пьян.

Служанки под шумок разбегаются, оставляя нас одних, но, когда я решаю, что все уже ушли, с кресла доносится нечто напоминающее сокрушенное козлиное блеяние.

– Подъем! – пронзительно ору я в ухо храпящей Мирей.

Старуха вздрагивает и с томительной мешкотностью пытается сообразить, где она находится.

– Спешить вам некуда, – говорю я. – Может, желаете, чтобы я разбудила вас через часок-другой?

Камеристка заливается краской и с кряхтеньем поднимается на ноги.

– О, мне ужасно жаль, мадемуазель, простите меня. – Она приседает в реверансе, но, еще полусонная, оступается. Слово «мадемуазель» отдает чем‑то мерзким. Мирей запамятовала, что я теперь мадам. Мадам Оберст. До чего уродливо это имя.

Супруг мой, судя по всему, едва ли заметил эту пантомиму. Он стоит, разглядывая спальню, уснащенную бесчисленными херувимами и без меры раззолоченную. Даже на коврах на полу вытканы золотые полосы. Это Версаль. Порой тут чувствуешь себя так, будто угодил в сточную канаву, а в иные дни – словно очутился внутри солнца.

Взгляд Жозефа останавливается на миниатюрной кроватке с балдахином.

– Что… что это такое?

– Постель Пепена, разумеется.

Мой песик еще не успел обновить специально сделанную для него кровать, а свернулся клубочком возле меня. Однако он уже не спит. Как только Жозеф заявился сюда в столь неподобающем виде, Пепен открыл глаза и прижал уши к голове.

Я с облегчением замечаю, что мой муж, похоже, еще не понял, сколь мало на мне надето. Встав с кушетки и силясь справиться с дрожью, я подхожу к супружеской кровати, держа на руках Пепена. Жозеф следует за мной, по пути гася свечи. Когда он уже почти добирается до кровати, Пепен, подпрыгивая на своих маленьких лапках, ощеривается на Жозефа. Тот раздраженно косится на моего защитника.

– Вы что, не собираетесь его приструнить?

– Думаю, Пепен просто возражает против того, чтобы гасили свет, – отвечаю я. – Он предпочитает оставаться при свечах. Мой песик твердо верит в то, что способен заранее предвидеть, какие ужасы его ожидают.

Жозеф пытается напустить на себя сердитый вид, но хмель замедляет его реакцию, и он скорее похож на человека, которому недавно удалили часть мозга. Я замечаю, что сейчас мои мысли все стремительнее обгоняют друг друга, как бывает со мной всегда под давлением обстоятельств.

– Тогда унесите его в другую комнату, – бросает Жозеф.

– Навряд ли это возможно, – возражаю я, стараясь сохранять невозмутимый тон. – Видите ли, он не любит со мной расставаться. Обычно мы спим вместе.

Пульс у меня учащается. Уже слишком поздно, и я разрываюсь между желанием немедленно покончить с этой пыткой и стремлением оттягивать ее как можно дольше.

– Ему придется подвинуться. – Жозеф подается к моему питомцу и пробует схватить его, но в ответ слышит энергичное щелканье челюстей.

– Он не может спуститься с кровати без лестницы. – Я кивком указываю в нужном направлении, но Жозеф лишь непонимающе таращится. – Да подвезите же ее!

Наконец он замечает позолоченную лестницу на колесиках, стоящую возле кровати, нетерпеливо подталкивает ее к краю постели и отрывисто произносит:

– Велите собаке уйти.

Я подчиняюсь и беру Пепена, но очень неторопливо и с величайшей осторожностью, словно кости у него из тончайшего венецианского стекла. Сажаю песика на верхнюю ступеньку и шепчу в его маленькое ушко:

– Иди же. Твоей мамочке надо кое-чем заняться, милый. У нее нет выбора.

Мои слова заставляют Жозефа побледнеть, впрочем, как и меня саму. Погасив как можно больше свечей, он неуклюже стаскивает с себя всю одежду, за исключением длинной рубашки, не менее трех раз потеряв при этом равновесие. Затем устало забирается на перину, и я содрогаюсь при мысли о том, чтó сейчас должно произойти.

Но идет минута за минутой, Жозеф сидит не шелохнувшись, и до меня внезапно доходит: он не знает, что делать, с чего начать! А следовательно, я знаю куда больше, чем он. Меня поражает, что отец Жозефа не удосужился нанять женщину, дабы та просветила его сына по этой части. Впрочем, сам Вильгельм Оберст, вероятно, знает о женщинах немногим больше, чем его чадо-услада.

– Могу заверить вас, что дамам приходится гораздо хуже, – замечаю я, тщетно пытаясь справиться с собственным страхом.

Жозеф ничего не отвечает, однако ложится рядом со мной лицом вниз. Сердце у меня бешено колотится, я жду, что он шевельнется, протянет руку и неуклюже прикоснется ко мне, например, схватит за сосок, как однажды ручной бабуин герцога схватил одну версальскую служанку, но муж лежит неподвижно.