Игра в прятки полностью

Ко времени прибытия новоиспеченной мадам Оберст мы ждем ее уже больше часа, но она даже не дает себе труда поприветствовать нас, озабоченная лишь состоянием своих дорогих атласных юбок. Ее не волнует, что наша одежда успела намокнуть, пока мы стояли под дождем.

Собственный же наряд мадам Оберст поистине смехотворен и столь же неуместен, как пуховка для пудры в амбаре. На голове у нее красуется белокурый парик, а сама она тонет в бесчисленных шифоновых оборках и нижних юбках, похожая на прогорклую меренгу, украшенную горьким померанцевым цукатом, роль которого исполняет карикатурный рыжий зверек, угнездившийся у нее на сгибе локтя. Я приглядываюсь к животному повнимательнее. Это собачонка чуть больше крысы, покрытая пушистой шерстью. На маленькой шейке у нее красуется миниатюрный шейный платок, отделанный таким же кружевом, как и платье хозяйки. Малютка дрожит, но при этом злобно скалит клыки. Он смахивает на рыбу-саблю, которую я однажды видела в марсельской гавани. Мне вспоминаются ее острые зубы и огромные выпуклые глаза. До чего дошли заводчики, если псы нынче больше похожи на обитателей моря, чем на собак.

Мадам Оберст подходит ближе, не предпринимая никаких попыток заговорить с кем‑либо из нас и лишь растягивая губы в странной улыбке, совершенно лишенной искренности и больше походящей на оскал. Видя, какое воздействие оказывают на нее несколько пятнышек грязи, попавших ей на подол, я даже не пытаюсь скрыть отвращения. Вначале она взирает на меня с презрением, однако в конце концов первая отводит взгляд.

Я обращаюсь к сестре с каким‑то замечанием, и внутри у меня все сжимается. Лара неотрывно смотрит на только что прибывшую компанию, а Жозеф – на Лару. Я скашиваю глаза, и вижу, что новоиспеченная мадам также обратила внимание на их безмолвное переглядывание. Она бросает колючий взгляд на мою сестру и отворачивается. По-видимому, решив, что довольно ей отираться среди народа, мадам решительно направляется к замку. Ветер доносит до меня ее слова:

– Когда вместе с камеристкой прибудут мои вещи, их должны немедленно доставить в мои покои. – Ее чеканный ледяной голос нарочито высокомерен. Мне уже доводилось слыхать подобный тон. Той ночью, возле таверны.

– Что ж, эта особа показала свое лицо: она такая же, как все ее сословие, – замечает мама.

Внезапный уход новоиспеченной мадам оставляет Жозефа в неловком замешательстве. Он пожимает все руки, до которых может дотянуться, и суетливо благодарит людей за то, что те явились поприветствовать его жену. Его жену! От этих слов у меня сводит пустой желудок. Впрочем, лучше она, чем Лара, рассуждаю я. Лучше пусть он будет женат на той, которая ему безразлична. Это умозаключение тотчас неприятно поражает меня.

Я замечаю мсье Вильгельма, который бесстрастно шагает по подъездной аллее к замку. Взгляд его случайно останавливается на моей сестре, вспыхивает и задерживается на ней, как и тогда, когда он смотрел на нее из своего кабинета в печатне. Я думаю, мсье Вильгельм – истинный зачинщик этого брака. Его заботят лишь богатство и общественное положение. А мыслями он по-прежнему пребывает в прошлом.

Фабричные о чем‑то перешептываются друг с другом, судя по лицам, они явно изумлены и задеты надменностью мадам. Зеленые букетики, приколотые в ее честь несколько часов назад, давно увяли.

Я перевожу взгляд с одного работника на другого, слышу, как они говорят о том, что с утра не ели, а потом долго стояли под моросящим дождем. Хотя денег у нас в карманах прибавилось, после засухи и заморозков хлеба на них можно купить меньше, чем раньше. Вчера на рынке он был просто ужасен: черствый, дурно пахнущий и черный, будто горелая корка. Я слышу, как какая‑то женщина позади меня жалуется: купила такой твердый хлеб, что хоть топором руби.

Над головой снова собираются тучи, сгущаясь и темнея. Кажется, они твердеют на глазах, превращаясь из белого пара в угольно-черную пыль. Достаточно одной искры, чтобы они вспыхнули и всё изменилось.

Ортанс

Когда я вхожу в вестибюль, дабы поближе познакомиться с унылым обиталищем Оберстов, на крыльце меня пытается перехватить заурядная полноватая особа, суетливая, как наседка. Интерьер вестибюля, как я и ожидала, неизящен и ничем не примечателен. Совсем как эта женщина.

– Прошу вас, мадам, – умоляет она. – Позвольте мне представиться и показать вам замок.

Я поворачиваюсь к назойливой незнакомке, та умолкает и впивается взглядом в моего песика, будто никогда не видела ничего подобного.

– Я Бертэ Шарпантье. – Она приседает. – Ваша домоправительница. В прошлом – домоправительница мсье Вильгельма…

– Полагаю, моя спальня наверху? – Я пересекаю вестибюль и поднимаюсь по лестнице, но на верхней площадке останавливаюсь, размышляя, куда мне теперь: налево или направо.

– Если позволите, мадам, ваша спальня там, – говорит домоправительница мне в спину и направляется по коридору налево. В ее тоне слышится явная настойчивость, и, позволив ей проводить меня в комнату, куда она устремляется на всех парах, я задаюсь вопросом, в чем причина этого.