Игра в прятки полностью

– Надеюсь, что ты также к нам присоединишься, – лепечет он с приторным выражением лица. – Конечно, в этот вечер ты будешь освобождена от всех обязанностей.

Радостные возгласы внизу начинают стихать, и работники, взбудораженные мыслью о бесплатном увеселении, неторопливо удаляются на фабрику.

– Скажите правду, супруг мой, – спрашиваю я, разозленная самонадеянностью Жозефа, когда мы уходим в дом. – Зачем на самом деле затеян этот веселый праздник?

– Зачем? – Жозеф хмурится. – Вам разве не известно, о чем болтают слуги? Вы считаете правильным постоянно обременять их дурацкими поручениями? Покупать дрянные безделушки для своей собачонки? Покончи вы со своим безудержным мотовством, нам не пришлось бы тратиться на бал.

– Эти «дурацкие поручения» отдаются с куда большей осмотрительностью, чем вы полагаете, – парирую я. – В отличие от ваших собственных.

– О чем это вы? – недовольно спрашивает он.

Я отворачиваюсь от мужа и замечаю Пепена. Должно быть, малютка сбежал из моей комнаты, так как сейчас он сидит на гладком полу вестибюля и забавно тявкает. Я смеюсь.

– О том, что я заказываю одежду для своего любимца, а вы разряжаете в пух и прах свою любимицу.

Я окидываю выразительным взглядом камеристку, которая стоит в нескольких шагах от нас, опустив голову.

Тогда Жозеф подходит ко мне, и, кажется, вот-вот схватит за руки и встряхнет. За последние недели в моем муже совершилась перемена. Поведение его стало другим, он сделался более вспыльчивым и несдержанным, чему немало способствуют винные пары. Наверняка я не единственная, кто это заметил.

– Эта шавка, – шипит Жозеф, указывая на Пепена, – останется в вашей комнате. Я не желаю, чтобы она появилась на вечере, как в прошлый раз. Вы слышите? Если понадобится, в день бала я посажу ее под замок.

– Вы ничего подобного не сделаете.

– Прикусите-ка лучше… – продолжает Жозеф, грозя мне пальцем.

– О, ради всего святого! – Я направляюсь к лестнице, но муж, громко топая, преграждает мне путь и припирает меня к кованым перилам. – Хорошо, хорошо, Пепен останется в моих покоях. Очень мне хочется, чтобы он отирался возле этого отребья.

Жозеф, по-видимому, удовольствовавшись этим, покидает меня, и его шаги стихают в коридоре. Я поднимаю руки к голове, а когда опускаю их, на пол падает целая прядь волос.

Лара

Мадам взлетает по лестнице, прижимая к груди своего песика. Через несколько секунд наверху захлопывается дверь ее спальни. Для меня это знак, что сейчас ее нельзя беспокоить, один из многих уроков, усвоенных мною на собственном горьком опыте. Я в нерешительности переминаюсь у подножия лестницы, раздумывая, не пойти ли в свою комнату, чтобы заняться ожидающей меня там горой шитья, но затем понимаю, что не имею ни малейшего желания это делать. Я замечаю, что к сизому подолу моей юбки прицепилось несколько прядей волос мадам, таких светлых, что они кажутся почти белыми.

Я слышу приближающиеся шаги и решаю, что это кто‑то из слуг, но, обернувшись, вижу Жозефа, который с виноватым видом маячит у меня за спиной.

– Надеюсь, что ты ничего не слышала, – тихо произносит он. – А если и слышала, то я приношу свои извинения. Пожалуйста, не обращай на нее внимания.

Я всё слышала. Слышала, как мадам назвала меня любимицей Жозефа. В этом, как и во многом из того, что она говорит, была доля правды, которой хватило, чтобы ранить меня. Ведь Жозеф и впрямь заказывал для меня одежду у couturière. Правда, как уверяет тетушка, лишь потому, что мадам слишком расточительна и ей нельзя доверять кошелек. Тетушке Бертэ не хуже Жозефа и остальных слуг известно, какой недоброй может быть хозяйка.

– Ничего страшного, – уклончиво отвечаю я. – По-моему, люди, подобные мадам Ортанс, обычно просто одержимы страхом. А еще они несчастны, и трудный характер – это их способ выживать. Получается замкнутый круг: они причиняют страдания другим, потому что боятся, что их самих заставят страдать. Это их способ защиты. Как у тех ручейников на реке.

Я задумываюсь о гневливости Софи и брюзжании мамы. И вдруг замечаю, какое красноречие я неожиданно проявила, пусть и не осознавая этого. Жозеф явно ошеломлен. Затем он мягко продолжает:

– Словом, как я уже сказал, ты, разумеется, не обязана присутствовать на балу, но я надеюсь, что ты придешь. Я… э… рад, что все последние годы ты была рядом. Это всё упростило.

Я улыбаюсь и благодарю его; он с минуту колеблется, веки его слегка подергиваются, будто он раздумывает, не добавить ли что‑то еще. Нельзя отрицать, с тех пор, как я пошла в услужение к мадам, Жозеф неизменно добр ко мне. С такой безжалостной и язвительной хозяйкой хорошо иметь в замке еще одного, кроме тетушки, друга, в своем роде союзника.

– Мне пора, – говорит Жозеф, удерживая мой взгляд еще секунду, прежде чем удалиться в сторону кабинета, когда‑то отцовского, а теперь занимаемого мсье Оберстом-младшим.